Под сенью ивы перед ним стоял инугами — огромный бурый пёс с челюстью, позволявшей с лёгкостью отгрызть ему ногу. Где-то внутри, из дальних запрятанных глубин поднялась волна страха, а за ней — волна ненависти. Его обманули. Обвели вокруг пальца, пробрались во дворец… Сколько их? Чего они хотят? На что покусились: жизни, власть, припасы, деньги?
Переместив вес на правую ногу, он оторвался от земли и, прорезав воздух идеально заточенным лезвием, вонзил клинок туда, где миг назад была голова ёкая. Инугами успел отскочить, но после этого на долю мгновения замер, что дало Иоши возможность вырвать катану из земли и занести руку для нового удара.
Его вела ненависть, она же придавала сил и решимости. Он рубанул клинком, целясь в шею, но пёс вскочил и, казалось, без каких-либо усилий перемахнул через него, пролетев над головой. Слух уловил, как мягкие лапы коснулись травы. Иоши тут же развернулся, делая замах, собираясь обрушить удар на голову врага, но теперь его глаза столкнулись не с псом — с человеком. Он успел сменить свой облик и стоял в покорном поклоне. Рука уже неслась навстречу его спине, Иоши слишком поздно осознал перемену в обстановке дел. Но кисть дрогнула — он успел её вывернуть в сторону и увёл катану так, что она просвистела в каком-то рин от плеча обнажённого самурая.
Грудь сдавило от сбившегося дыхания, вдох никак не лез, а осознание того, что сейчас произошло, пугало Иоши даже больше, чем возможное вторжение во дворец. Он всё ещё был во власти предрассудков своего отца. Всё ещё был отравлен ненавистью, передавшейся наследием Сато. Всё ещё носил в себе этот яд. Да, инугами сыграл роль предателя, но не это стало причиной ярости Иоши. Кто же в таком случае здесь больший предатель?
— Я… — Он выронил катану, и ноги, не слушаясь, сами сделали два шага назад.
Парень выпрямился. Его тело без одежды казалось ещё более щуплым и даже болезненным. Худощавое лицо, теперь с двух сторон обрамлённое прямыми чёрными волосами, было усталым. И взгляд его светло-карих янтарных глаз не выражал никакой угрозы.
— Прошу прощения за проявленную дерзость, — заговорил ёкай и снова поклонился.
Иоши чувствовал, что стал жертвой своей ненависти. Он позволил страху завладеть собой, вскрыть старые раны, поднять то, что должно было погибнуть вместе с ним ещё тогда, у стен Иноси от клинка Мэзэхиро.
— Я буду говорить от лица всех ёкаев, — продолжил инугами, — или, во всяком случае, большинства из тех, что живут сейчас в городе и в «Огнедышащем драконе». Среди нас немного воинов, но много тех, кто всю жизнь когтями и клыками выгрызал себе достойное существование.
Иоши слушал, не смея перебить. Вина глодала его, хотя он понимал, что за подобную дерзость мог казнить ёкая, и никто бы его не осудил. Парень вновь опустил голову и заговорил громче:
— Мы не просим покровительства или обучения, не просим особенных условий. Лишь предлагаем нашу верность достойному императору.
Верность.
— Ты рискнул жизнью ради того, чтобы служить мне? — поразился Иоши.
Инугами выпрямился, взгляд его был прямым и серьёзным.
— Я застал вас врасплох, я это понимал и сделал намеренно.
— Я напал не потому, что вы застали меня врасплох. — Этот парень перед ним заслуживал искренности, и Иоши не был намерен скрывать свой порок. — Я напал, потому что долгое время служил своему отцу, чья жестокость стала причиной исчезновения ёкаев по всему острову. Я напал, потому что во мне всё ещё живёт то, что, как я надеялся, давно умерло. Вы предлагаете свою верность, но вы должны знать, к кому поступаете на службу. Я не хочу вводить вас в заблуждение. Живой или мёртвый, я сын своего отца. Отголоски его жизни навсегда останутся во мне, пусть я сам давно уже решил доверять ёкаям не меньше, чем людям.
Сальные чёрные волосы качнулись, голова по-собачьи склонилась набок, и через миг перед Иоши снова сидел пёс.
— Я не глупец, Первейший. Всем известно, кто ваш отец. И многие знают, как преданно вы ему служили, хотя и не были в его отряде. Я рискнул жизнью, чтобы посмотреть, сумеете ли вы остановиться, увидев покорность того, кого считаете врагом. И вот перед вами вновь пёс. Вы снова желаете меня убить? — спросил он.
— Сейчас я не вижу угрозы.
— И если бы вы не увидели её в моё первое обращение, я бы засомневался в том, готов ли вверить свою жизнь такому правителю, — спокойно продолжил оборотень. — Вы напали на меня не потому, что я ёкай, а потому, что я скрыл истину и воспользовался вашим незнанием своей природы. Я пришёл к вам с поручением, которое даймё не мог дать, и вы это знали. Ваши действия лишь подтверждение, что я могу доверить вам свою судьбу, как и прочие из нас.
Иоши понимал правдивость этих слов, однако принять их было сложно. Слишком ярки были воспоминания о ненависти, с которой он бросился на ёкая, ненависти, которую породили страх, недоверие, о той ярости, которая вскипела от его ужаса.
— Ты ведь самурай? — спросил он неожиданно для себя самого.
— Я поступил на службу к Кунайо-сама несколько дней назад.
— И он знает, что ты ёкай?
