— Нет, Первейший. Насколько я понял, Кунайо-сама не придаёт значения подобному.
А это было недопустимо. Иоши понимал, почему даймё мог не интересоваться природой стражи дворца, однако, если речь идёт о боевых единицах в войне, они обязаны знать преимущества каждого воина. Упускать их из побуждения избежать оскорблений или предвзятости — путь к провалу.
— Как твоё имя?
— Прошу простить меня, господин, мне стоило представиться раньше. — Пёс подогнул передние лапы и припал мордой к земле. — Кисэки. Моё имя Кисэки.
— Род?
— Моя мать растила меня одна. Ей не была известна фамилия отца, и она не пыталась его искать. Свою фамилию, узнав мой истинный облик, тоже сочла неверным оставлять. Сказала, что я должен начать собственный род. Избрать свою ветвь от тех, кто станет мне братьями, или стать родоначальником новой.
Никогда ещё Иоши не встречал человека без рода. Хотя Кисэки и не был человеком… Но и ёкаи имели фамилии, имели отцов.
— Кисэки. Ты, кажется, был желанным ребёнком.
— Всё так. Для матери я поистине чудо, она мне часто это повторяла.
— Но ты ушёл от неё? Сюда?
Он поднял взгляд на Иоши, и тот понял всё без слов. Очередной ёкай, потерявший дом. И вероятно, семью.
— Значит, возмездие…
— Нет. — Пёс поднялся на лапы и взглянул прямо. — Покой. Мама была безмерно добра, она в каждом видела красоту, чаще всего даже ту, которую сами люди были не в силах в себе разглядеть. Она делала зеркала в надежде, что хотя бы бронза поможет им прозреть… У меня осталось одно. Особенное, которое она смастерила для меня. Когда я смотрю в него, я вижу в себе её черты. И порой мне кажется, что она смотрит сквозь бронзу на меня… Она бы не хотела мести. Ни за что. Но она была бы горда, если бы я помог хорошим ребятам.
Значит, они хорошие ребята… Эта мысль заставила Иоши улыбнуться. И в тот же миг ветер донёс до них несколько лепестков с цветущей сливы. Верность. Возможно, это знак. Как бы то ни было, Иоши хотелось поверить этому парню.
— Сколько вас? — спросил он.
— Больше, чем вы думаете, — оскалился инугами в хищной улыбке.
— Соберёшь по одному представителю каждого вида, чтобы мы смогли оценить способности вашего особенного отряда?
— Да, Первейший. — Пёс снова поклонился. — А теперь, если позволите, я верну себе приличный вид, — он покосился на одежду, — и приступлю к выполнению поручения.
— Мы будем ждать вас за воротами Пустоши через три дня на рассвете.
Уходя, Иоши улыбался. Ёкаи, подумать только. Целая армия ёкаев против сёгуна. О, Мэзэхиро будет вне себя, когда поймёт, что стало с его сыном.
Лес принял её сразу. А если не её саму, то Сердце лисицы, что теперь в ней сидело. Киоко стоило сделать шаг — и Тенистая тропа, выходящая на север Ши, раскрылась перед ней. Глазам не пришлось привыкать к тьме: она видела лес своей ки или ками. Она чувствовала каждое дерево и каждый куст, каждую травинку и каждого жителя этой обители. И они — она это точно знала — почувствовали её.
Лес вёл Киоко. Она не помнила путь до поляны оками, но этого и не требовалось. Тропа извивалась под ногами, предопределяя каждый следующий шаг, указывая направление, не позволяя сбиться с пути. Она должна была идти по меньшей мере несколько дней, а Тенистая тропа должна была вывести её на юг, но не было ни дней, ни юга. Киоко вовсе казалось, что прошло не больше коку, когда она увидела поляну.
Такую знакомую, безопасную, успевшую стать родной за то недолгое время, что они здесь провели.
Её встретила Хока. Волчица вышла из-под сени клёна и оскалилась в улыбке:
— Мы ждали тебя.
— Я пришла учиться. — Киоко поклонилась.
— Нет, ты пришла стать собой.
Она подняла голову и встретилась с ясными глазами Хоки.
— Значит, вы мне поможете?
— Мы предоставим тебе кров, пока ты в нём нуждаешься, пищу, пока в ней есть необходимость, и безопасность, пока ты не решишь, что это излишне. — Волчица подошла ближе и подогнула лапы в поклоне. Киоко опешила. Посланники богов не кланяются перед людьми… Ни в одной легенде не кланялись, никогда им не служили.
— Это неоценимая поддержка, — ответила она, не показав замешательства.
В этот раз она согласилась лететь. Хотя время терпело, их никто не торопил, но Хотэку хотел прибыть в Минато как можно раньше, чтобы поговорить с дзурё, и она не стала возражать. Сейчас не хотелось.
Встретили их радушно. Дзурё был всё так же огромен и весел и тут же сунул ей в пасть рыбу, а Хотэку провёл в покои. Норико не стала обижаться — послушно обглодала сушёную тушку, вылизалась и только тогда пришла к птицу.
— Что дальше? — спросила она, деловито осматривая совершенно пустую комнату: ни подушек, ни тем более кровати. — Ужас какой, а где здесь спать?
— На татами, — невозмутимо ответил Хотэку.
— На полу?
— А ты уже забыла, как мы жили до Юномачи?
До Юномачи они спали где ни попадя, потому что такова была необходимость. Но уж дома у дзурё должны быть хоть какие-то удобства…
— Я буду жаловаться.
— Киехико-доно? Ну давай.
— А ты что ухмыляешься? Тебя устраивает? Мы тут почётные гости вообще-то!
