Там, где мир обращался во тьму, сотканную из бесчисленного множества криков отчаяния, там, где рассудок забывал, что он существует, там, где борьба должна останавливаться, теряя всё смыслы, побуждающие к сражению, он продолжал существовать.
Он не помнил, кем являлся, и не был уверен, что вовсе являлся кем-то. Всё, что он знал, — его неоконченная судьба и месть, которая должна настигнуть… настигнуть кого-то. Он не помнил кого. Он не хотел вспоминать и не стремился. Он лишь чувствовал. И чувство это было праведная ярость.
Что-то заставляло её гореть, что-то не давало ему уйти. Он помнил лишь бесконечное сражение. Там и здесь. Не помня, ни где — там, не осознавая, ни где — здесь. И потому он цеплялся за эту схватку, ища своего незримого противника, возлагая на него то единственное, что мог, — надежду на успокоение через возмездие, которое должно свершиться.
Так продолжалось миг и так продолжалось вечность. До тех пор пока тьма не начала расползаться под его руками, пока он не почувствовал, что у него есть эти руки. И ноги. И тело. Если можно назвать телом то, что не имеет плоти.
Он, бывший никем, расползавшийся на части во тьме, вдруг обнаружил себя. Нашёл среди пустоты, среди бесконечности других самостей:
— Я есть.
Его голос не имел цвета, но это была хотя бы не тьма. И у него был голос. А ещё у него было неутолимое желание, которое требовало завершения. Но яркий мир, в котором он очутился, был ему чужд, и потому он держался маленьких подобий первородной тьмы, из которой явился, переползая из одной в другую, сливаясь, растворяясь в ней.
— Я. Есть, — повторял он снова и снова, пока слова не обрели смысл. — Воин. — Это было что-то из того, чего у него никогда не было. — Возмездие. — А это было то, что он знал.
Он говорил это не потому, что хотел, а скорее по привычке, которой у него никогда не могло быть, но с которой он родился во тьме.
— Я ищу возмездие. — И слова обрели смысл. И противник явил себя этому миру. Он чуял его. Их. Тысячи и тысячи нестерпимых, зудящих пятен на полотне бытия. Они отравляли его. Невыносимые, лишние. И были другие. Они молили об освобождении, он знал. Он чувствовал их в таких же маленьких закоулках тьмы, в каких обитал теперь сам. Чувствовал, выискивал, пробирался… Они были такими слабыми, жаждущими избавления, и он помогал.
