Закончив наносить слой лака, мастер отнес поднос в другой сарай, тоже закрытый. Но когда он входил в двери, я увидел, что там над лампой висит горшок и из него поднимается пар. Так как стоял теплый день, а на улице было довольно сухо, я предположил, что это приспособление увеличивает влажность. Я принял это к сведению, но не стал задавать вопросов.
Затем худой взялся за другое изделие. На него уже был нанесен лак. Но мастер начал наносить на него новый слой точно таким же образом, и я понял, что каждое изделие покрывали лаком в несколько слоев.
Я все еще торчал там два часа спустя, когда вернулся хозяин. Он выглядел очень удивленным, на что я и рассчитывал. На мгновение я подумал, что он может вышвырнуть меня вон, но он решил сделать вид, что не заметил меня, и снова исчез в закрытом сарае. Я пробыл во дворе мастерской еще час, а затем ушел.
К этому времени я запомнил каждое движение руки мастера. Вернувшись домой, я вынул тушь, кисти и несколько сохраненных обрывков бумаги и стал повторять его движения, снова и снова, пока мне не стало казаться, что я прочувствовал каждый мазок.
На следующий день я взял с собой письменные принадлежности и на этот раз расположился напротив другого мастера, спокойного толстяка, немного моложе первого.
Он делал кое-что другое. На лаковой шкатулке, над которой он работал, были изображены две фигурки в бамбуковой рощице, а лак нанесен настолько густо, что я интуитивно понял, что на шкатулке, должно быть, несколько десятков слоев лака, возможно больше ста. С бесконечной осторожностью он вырезал прямо по лаковому покрытию, используя несколько инструментов: острые как бритва ножи, тонкое как игла сверло и другие любопытные инструменты, каких я никогда раньше не видел. Это была такая филигранная работа, что на ее выполнение могли уйти недели. Зрелище настолько меня заворожило, что я почти забыл о цели своего визита.
В конце утра я сел на землю и, вынув кисти, тушь и крошечную бутылку воды, начал воспроизводить рисунок, который только что видел, на одном из клочков бумаги. Затем я попытался проделать тот же процесс, но в обратную сторону: сначала нанес слой туши, подождал, пока она высохнет, что происходит довольно быстро, а затем добавил еще один слой. Получилось довольно неуклюже, конечно, но это помогло мне прочувствовать процесс. Я продолжал в том же духе, изредка поднимаясь, чтобы взглянуть на работу толстого мастера, а затем снова садился и весь день забавлялся с кистью и тушью. В тот день хозяин мастерской не появился. Но в конце дня толстый мастер жестом подозвал меня к себе. Он вложил мне кисть в руку и показал, как держать ее для работы с лаком; несмотря на мои наблюдения, я все еще не совсем правильно уловил. Я очень низко поклонился, поблагодарил его и отправился домой.
На следующий день я снова пришел. Я боялся, что меня, наверное, прогонят, как только увидят, потому что ремесленники не любят, когда вокруг толкутся подростки. Но мастера ничего не сказали. И я стал наблюдать за мастером, который занимался резьбой. Смотреть было интересно, но я не мог это скопировать, а потому днем решил скопировать еще несколько работ толстяка. Через некоторое время вышел хозяин. На этот раз он ринулся ко мне и сердито спросил:
– Почему ты все еще здесь глаза мозолишь? Что это ты удумал?
– Если позволите, господин, – со всем уважением произнес я, – кажется, мне могла бы понравиться работа в лаковой мастерской. Я подумал, что, прежде чем учиться, нужно разобраться, что это за ремесло, понять, есть ли у меня талант.
– Это мастер говорит, есть ли у ученика способности, – резко сказал он.
– Я не хотел тратить время никого из мастеров, пока не выясню это сам, – ответил я. – И мне нужно было решить, могу ли я посвятить этому ремеслу всю оставшуюся жизнь.
– Зачем тебе тушь и кисти? Ты молодой ученый?
– О нет, господин. Взял всего лишь несколько уроков. Но я беден, поэтому мне пришлось самому учиться.
– Разве твой отец не может тебя обучать?
– Отец, к сожалению, неграмотный.
– Напиши что-нибудь, – велел хозяин.
Я старательно вывел несколько иероглифов. Он взглянул на них и сказал:
– Неплохо!
– Я думал, господин, – осмелился я, – что раз я выучился писать кистью, то, возможно, смог бы научиться наносить кистью лак.
Он взглянул на толстого мастера, а затем снова повернулся ко мне:
– У меня для тебя ничего нет. С учетом, как эти тайпинские дьяволы губят все наше производство, еще повезет, если мы сохраним имеющихся мастеров, а о том, чтобы взять подмастерье, не может быть и речи. – Он нахмурился. – Кто ты вообще такой и как сюда попал?
Я пытался не врать, но не хотелось рассказывать ему про отца, поэтому назвался вымышленным именем, сказал, что приехал из Пекина и собираюсь месяц провести у родственников. Вид у хозяина был несколько циничный.
– Ладно, никого не беспокой, – хмыкнул он.
