Аллен просыпался долго. Ему казалось, что все кишки у него вывалились наружу, что живот раскурочен по самое не хочу и что его полоскали в огне, как минимум два раза. Веки были такими тяжёлыми, что раскрыть их не представлялось никакой возможности: кажется, сказывалось количество вколотого обезболивающего, которого вкалывать приходилось очень много в силу того, что юношу плохо брала любая анестезия.
Память медленно возвращалась: он шёл домой с вечерней смены, никого не трогал, никому не мешал, и внезапно перед ним появился какой-то бугай. О, точно. На него же напали шавки Адама: твердили что-то про то, что должны вернуть в Семью, что сопротивление бесполезно, что лучше просто сдаться. Но Аллен не был с ними согласен. Он вообще с Адамом в большинстве случаев был не согласен, всё больше разочаровываясь в действиях своего детского кумира. Подумать только, а ведь до той чёртовой аварии Уолкер не слезал со старика, буквально фанатея от него.
И почему дети так слепы?
Почему он был так слеп?
Аллен глухо хохотнул, сразу же закашлявшись и испытывая боль в животе, и вспомнил, что заработал пулю от одного из бугаев, когда этим идиотам надоело биться с ним кулаками.
Он тогда ещё успел подумать, что всё-таки ужасно ему повезло, что именно этот регион никем не контролируется в силу своей слишком повышенной преступности. Иначе бедные школьники, пытающиеся навести порядок, гибли бы как мухи.
Потом Аллен, кажется, всё ещё на адреналине способный сражаться, перерезал им глотки.
Прямо так, как учил Неа.
Как учил ещё в детстве Адам.
Перерезал тем самым отточенным движением, которыми пользоваться совершенно не хотел, но был вынужден.
Как же он ненавидел Семью и себя в придачу.
Откуда-то со стороны послышались приглушённые ругательства.
Тики.
Тики, который спас его. Тики, который был такой… такой… такой… другой, чёрт подери. Который ругал его, который кричал на него, который шептал ему, который просил его…
Который, сука, спас его.
Разве именно так должны были вести себя шпионы?
Разве именно так должен был вести себя Тики?
Почему же тогда вёл себя, чёрт раздери, именно так?!
Так, словно и не был шпионом.
Так, словно и правда беспокоился.
Аллен прислушался.
Ругался за стеной всё-таки Тики.
Слышно было только его голос, из чего юноша заключил, что говорил Микк по телефону, и поэтому понять, в чем дело, становилось только сложнее. Впрочем, на логическое мышление Аллен даже в самых аховых ситуациях никогда не жаловался.
— …меня наблюдать! Нахрена было засылать посторонних?!
Уолкер стиснул зубы, на момент чувствуя разочарование — Тики ругался и беспокоился, но был, как видно, все равно шпионом.
— Ну конечно! Вернуть хотели! Он чуть у меня на руках не помер, вы как себе вообще его возвращение представляете?! На катафалке?!
Ругался Тики долго и сочно, то ли пребывая в состоянии шока (господи, он из него в домашних условиях пулю вытащил — откуда ему вообще было известно, как это делать?!), то ли просто окончательно отпустив тормоза, потому что такого потока сквернословия Аллен от него не слышал прежде и за все время их знакомства.
Юноша уже хотел попытаться сесть на кровати и позвать мужчину в палату только ради того, чтобы прекратить эти ругательства, но тут Микк сам внезапно замолк.
Молчал мужчина долго, и Аллену казалось, он в состоянии различить даже сухой едва слышный смешок, который тот издал спустя только минуты три, в течение которых старик (а кто еще это мог быть?) читал ему проповедь.
За смешком последовало короткое:
— Ну уж нет.
И — снова молчание, на этот раз где-то всего лишь секунд на десять.
— Нет, больше я на вас не работаю. И никого убеждать и убирать я не буду, — короткая пауза. — Да подавитесь своими деньгами, я себе уже давно на безбедную старость и без вас заработал.
И снова — тишина.
Отказал. Отказал Адаму. Аллен до крови прикусил изнутри щеку и постарался дышать ровнее, потому что сердце частило, и на подсоединенном аппарате это тотчас же отразилось.
Но дышать ровнее не получалось. Именно поэтому где-то минутой позже дверь в палату едва слышно скрипнула и открылась.
Уолкер тут же закрыл глаза.
— Редиска, живой? — устало поинтересовался Тики, но юноша ничего не ответил, слушая, как мужчина садится на стул с длинным выдохом. — Можешь не притворяться, мелкий, я вижу, что ты не спишь, — утомлённо проговорил он, и Аллен медленно приоткрыл один глаз, смотря из-под ресниц на его измождённую фигуру. — И как часто за тобой так шавки старика гоняются? — бесцветно спросил Микк, и Уолкеру захотелось спрятаться за белым одеялом. И тут он почувствовал, что левая рука ничем не прикрыта.
Его уродливая левая рука.
Паника накрыла с головой.
Аллен задрожал всем телом, вызвав непонимающее хмыканье Тики, и попытался заставить себя успокоиться, но ни черта не получилось, потому что ему казалось, что его рука вся вновь в огне, что её пронзают десятки стёкол и железок, что кожа обугливается и горит, и ему внезапно захотелось закричать, захотелось сжаться и исчезнуть, чтобы и боль — нестерпимая, ужасная — тоже исчезла.
Приборы оглушительно запищали.
