Нэнси и после того, как я неделю отработала в Ньюберри, все еще называла меня “Ачи”, но я ее не поправляла. Она старалась, как могла, и в данных обстоятельствах этого было более чем достаточно. Филлис Дэвис, другая сотрудница, не спускала с меня глаз. Как будто никогда раньше японку не видела. Но, может, так оно на самом деле и было.
Они обе отлично мне объяснили, в чем заключаются наши обязанности. Мы проверяли сумки и портфели на входе и выходе, отвечали на телефонные звонки и ходили в хранилище за книгами, газетами и прочим, что заказывал от имени посетителей главный библиотекарь читального зала.
Посетители были в основном пожилые хакудзины, надо полагать, преподаватели местных колледжей. Но не все. Одна женщина при проверке регулярно предъявляла большую сетчатую сумку, набитую магазинными свертками. Я знала, что у нее есть ребенок, потому что однажды она пожаловалась, что не успевает забрать сына из школы напротив. Еще один читатель, чернокожий франт, каждый раз являлся с новым платочком в нагрудном кармане.
У нас была комната, где можно было отдохнуть в перерыв, но я предпочитала посидеть в Тараканьем сквере, на воздухе. Время обеда было распределено так, чтобы за стойкой всегда оставался хотя бы один работник.
Где-то к концу моей первой рабочей недели я доедала в сквере свой хлеб с маслом, когда на скамейку ко мне подсела Нэнси. Я слегка огорчилась из-за того, что мое обеденное убежище обнаружено, но, тем не менее, ей улыбнулась.
– Так вот, значит, куда ты ходишь. Я иногда фотографирую здесь.
Она вытащила свой ланч из бумажного пакета.
– Киль-баса, пробовала когда-нибудь? – В вощеную бумагу была завернута длинная свернутая кольцом сосиска. – Держи. – Она отломила один конец и протянула его мне.
Сосиска выглядела и пахла так соблазнительно, что устоять не было никаких сил. И конечно же, она оказалась солоноватой, остренькой и мясистой. Объедение!
Жуя, мы наблюдали за тем, как пылко разглагольствуют ораторы на лужайке. Один из них приходил сюда постоянно – седеющий, сухощавый, примерно с меня ростом, он предостерегал от опасностей, которыми чреват американский фашизм. Хотя я уже дважды слышала, как он повторяет одно и то же, сегодня он явился без своей рыжей бородки, отчего выглядел лет на двадцать моложе.
После того как он спрыгнул с ящика из-под яблок, я набралась смелости произнести вслух нечто, что было у меня на уме.
– Мне кажется, Филлис меня недолюбливает.
– Да, она такая. Не скрывает своих эмоций. Я тоже сначала думала, она меня терпеть не может, а потом обнаружила, что ничего, терпит. Думаю, это большее, на что можно рассчитывать с Филлис.
– Она что, неподалеку живет?
– Нет, она живет в Саутсайде. Ну, ты знаешь, там же, где большинство негров. А я живу в Уэст-Тауне, рядом с площадью “Польский треугольник”, там у нас все поляки. – Нэнси быстро жевала, и правая щека у нее выпячивалась от булочки с колбасой. – Ее брат служит. Думаю, в пехоте. Она не любит об этом говорить. Но все время посылает ему письма. Я видела, как она опускала конверты в почтовый ящик на углу.
Мне было интересно, что думает обо мне Филлис. Может, в ее сознании я была враг.
Нэнси продолжала трещать о своей семье, которая за время нашего разговора, похоже, во много раз разрослась. Мне даже понравилось слушать, кто на ком женат и у кого сколько детей.
– А у тебя есть братья и сестры? – наконец спросила она.
Я не знала, как ответить на этот вопрос. По привычке мой рот сказал:
– Да, сестра. Она на три года старше меня. – Но тут уж включилась и голова: – Но ее нет здесь, в Чикаго.
Я глянула на часы и вскочила, сказав, что мой перерыв окончен.
Как деревянная, я поплелась сменить Филлис. Наверное, она злилась, что я на несколько минут опоздала, но в тот момент мне было на это глубоко наплевать.
Когда я пришла с работы, мама готовила ужин. Она нашла подработку, уборщицей в парикмахерской на Кларк-стрит, которой владели два брата, филиппинцы по фамилии Белло. Убираться там требовалось ежедневно, но папа не хотел, чтобы она работала вечерами, поэтому братья Белло и мама сошлись на том, что она будет приходить пораньше каждое утро, часов в семь. Благодаря такой договоренности мама могла каждый вечер встречать нас ужином.
В тот вечер в нашей крошечной кухне она тушила на электрической плитке кусочки говядины и моркови в соусе, который по запаху напоминал сукияки. Не представляю, где она смогла раздобыть соевый соус и сахар, который выдавали по карточкам, но сукияки оказался еще не самым главным сюрпризом.
– Да у нас
Великолепный рис – без специй, соли и масла, и клейкий, а не тот, который хакудзины приправляют маслом, потому что он сухой, как песок. В лагере нас тоже кормили рисом, но столовский рис – это было что-то особенное. Порой весь слипшийся, как болотное чудище, порой нормальный на вид, но на вкус картонный.
– А где папа?
– Пошел в агентство, насчет работы.
