Мы прождали отца с полчаса, до шести, но дольше продержаться никак не могли. Мясо бы пережарилось, а соус переварился.
– Я уверена, что с ним все в порядке, – сказала я, разрешая нам насладиться нашим первым сукияки в Чикаго. Я разложила еду по разномастным тарелкам, пожертвованным Друзьями. Прежде чем соус выплеснулся за край моей, я успела перемешать его с рисом.
Хотя сукияки не вполне дотягивал до того, который мама готовила в Тропико, ничего вкусней я не ела года два, это точно. В японской культуре существует понятие э
Мама ковырялась в еде, то и дело поглядывая в окно, хотя было уже слишком темно, чтобы разобрать, кто там внизу идет.
Я царапнула ложкой по тарелке, убедиться, что соуса не осталось. Из-за того, что папы за столом не было, мама не могла спокойно насладиться ужином.
– Пойду-ка спрошу Харриет. Может, она что-то знает.
Я спустилась на второй этаж и постучалась в дверь. Послышался шорох и, кажется, приглушенные голоса, прежде чем дверь приоткрылась на дюйм, явив правый глаз Харриет.
– А, это ты, Аки, – сказала она.
Я думала, Харриет меня впустит, но она встала, всем телом перекрыв дверную щель. Вообще говоря, я мало что о ней знала – жила ли она с родителями, была замужем или имела парня.
– Простите, но я хотела узнать, не видели ли вы моего отца сегодня в агентстве.
– Мне очень жаль, но пока ничего не выходит.
Я нахмурилась, и Харриет выразила лицом сожаление, что раскрыла некую информацию, чего ей, судя по всему, делать не следовало.
– Трудно подыскать работу мужчине старше пятидесяти, у которого английский язык не родной, – объяснила она. – На производстве такие не нужны. А домохозяйки не хотят мужчин-иссеев у себя дома. Вы же понимаете.
– Значит, он работы не получил?
Харриет поколебалась, прежде чем признать:
– Нет.
– Дело в том, что он все еще не пришел домой, вот почему мы заволновались.
– Надо же. Кажется, он ушел из агентства часа в три.
Это было больше четырех часов назад.
Харриет извинилась, что у нее срочные дела, и закрыла дверь. “Молоко выкипело”, – услышала я мужской голос. Кого она там скрывала?
Вернувшись к себе, я решила маме соврать. Сказала, что папа пошел на собеседование.
– Может, его все-таки наймут, – вздохнула мама, поднося ко рту полную ложку риса.
Позже, за мытьем посуды, я постаралась отвлечься мыслями о Чикаго. Сколько ни изучала я карту города, все равно не очень-то хорошо представляла, как он устроен. В Чикагской гавани находились особые достопримечательности – музей естественной истории Филда, лагуна, Грант-парк, Институт искусств. Дальше на север – пляжи и Линкольн-парк с зоопарком и полями для гольфа. Все толковали о “Луп”, “Петле”[3], но я так и не достигла еще четкого понимания, что уж такого петлистого в центре города.
Больше всего меня впечатляла широкая и мощная река Чикаго, совсем не похожая на речку Лос-Анджелес, вялую струйку в бетонных берегах. Река Чикаго, напротив, прорезая самые элегантные и дорогие районы, утверждала свое господство. Никто не собирался заточать ее воды в бетон, и за это я реку уважала.
Чикаго делился на этнические кварталы, совсем не обязательно обозначенные на моей складной карте. Среди них был Уэст-Таун – польский район, где жила Нэнси, потом греческий, немецкий и итальянский районы. Чернокожие и ирландцы жили в Саутсайде, но в разных его частях. В Чикаго был даже Чайна-таун; китайский ресторан, в который Рой обещал меня повести, славился своими
Я велела маме полежать, пока я приберусь. С тех пор как мы приехали в Чикаго, она сильно похудела. Папа тоже. Я же не похудела, хотя фунтов пять спокойно могла бы сбросить. Отмыв нашу единственную кастрюлю и тарелки, я оттерла всю кухоньку. Мама купила большую пачку пищевой соды, больше для уборки, чем для выпечки. Холодильник представлял собой металлический шкаф почти в четыре фута высотой с верхним отсеком для куска льда, который нужно было заменять раз в неделю. Холодильник был старый, и талая вода просачивалась в основное отделение, поэтому мясо и овощи приходилось заворачивать в вощеную бумагу.
Когда кухня была вычищена, занять себя стало нечем. Ни радио, чтобы послушать, ни кого-то, с кем можно поговорить. Вязанием и шитьем я особо не увлекалась. И тогда я пошла к бельевому шкафу и достала чемодан Розы. Я делала это всякий раз, когда оставалась в квартире одна, вынимая все вещи, а потом складывая их заново. Больше всего меня занимало платье с белыми журавлями по бирюзовому фону. Оно было эффектное, но немного слишком кричащее, не во вкусе Розы. Я понюхала воротник – от него пахло чем-то терпким, вроде мужского одеколона.
