Я вернулась домой, когда мама уже закончила свою дневную уборку в парикмахерской. Теперь у нее было еще три места работы, все расположенные удобно на углу Кларк и Дивижн, так что она приобрела собственное оборудование для уборки – ведро на колесиках, швабру и веник.
Иногда в нашем районе я видела, как она направляется в мою сторону, волосы схвачены завязанной сзади косынкой, поверх платья передник. Мне становилось горько, что до такого дошло: моя гордая мать, жена бывшего управляющего овощным рынком, низведена до уборщицы. Но сама она приняла свою новую участь со всем мыслимым стоицизмом. Лишь годы спустя я наконец поняла, что она сделала это без сетований, во имя нашей семьи. Однако в тот день ее расспросы вызывали у меня только одно раздражение.
– Он говорил о женитьбе? – по-японски спросила мама.
– Он готов рисковать жизнью ради нашей страны. Разве время сейчас говорить о женитьбе?
Было заметно, что мой резкий ответ маму ранил. Мне стало совестно, и я сказала:
– Давай сварим кофе и испечем блинчиков?
Блинчики способны спасти почти что угодно, пусть только на время.
Арт уехал, а Томи готовилась уехать, и я снова потеряла опору. Каждый раз, стоило мне вроде бы пустить корни, как земля уходила из-под ног. Нэнси и Филлис на работе были ко мне добры, приносили из дома гостинцы, например апельсины и арахисовое печенье.
Поначалу я отправляла письма Арту через день. В письмах я изливала душу, рассказывала, как сильно я по нему скучаю. Но с тех пор, как я перестала ходить на танцы, мне в общем-то и нечего стало ему сообщить. Прошла неделя, и в конце рабочего дня Нэнси поймала меня за руку.
– В это воскресенье после мессы мы у нас дома празднуем мой день рождения. Ничего особенного, так что подарка не приноси. Дома я про тебя все уши своим прожужжала, и все жаждут с тобой познакомиться.
Было и любопытно, и слегка страшновато узнать, что за истории про меня Нэнси преподносила своим близким. Понятное дело, одной из тем было то, что я японка, но что же еще? В общем, я согласилась пойти, потому что, по крайней мере, наконец у меня найдется что-то новое и интересное поведать в очередном послании к Арту.
Дома меня ждало телефонное сообщение. Папа редко брал трубку, когда звонил таксофон, но в тот день все-таки взял. Своим красивым почерком он записал имя Томи Кавамуры, завтрашнюю дату и время дня. Томи уезжала первым поездом в Детройт, а я почти забыла об этом. Я и не знала, что у Томи есть мой номер телефона, и была тронута, что она напомнила мне о своем отъезде и хочет проститься.
На следующее утро я припозднилась выйти из дому, и у меня не было для Томи никакого
– Аки, Аки!
Оглянувшись на голос, я заметила тоненькую фигурку Томи на ступеньках последнего вагона. Она махала мне и, вся такая
– Пока, Аки! – выкрикнула она, когда вагон тронулся с места. Отступив от края перрона, я смотрела, как удаляется хвост поезда.
Когда он исчез, я рассмотрела то, что мне Томи вручила. На конверте было написано: “Аки. Мне следовало отдать это тебе раньше”.
Внутри лежала страничка, вырванная из дневника Розы. Там было всего три предложения узнаваемым почерком моей сестры:
Что имела в виду моя сестра? Последствия нападения? Томи, должно быть, толковала это именно так. Иначе зачем она вырвала эту страницу из дневника Розы? Она цеплялась за слова моей сестры на протяжении всего своего пребывания в Чикаго. И теперь, когда Розы нет, не было никого, кто мог бы сдержать ее обещание.
Нэнси сказала, что празднование дня рожденья начнется после того, как они вернутся с католической мессы, и поэтому церковь была у меня на уме. Мы с Артом оба получили от Джоуи и Луизы приглашение посещать проповеди преподобного Судзуки в Библейском институте Муди. С чего они вздумали нас приглашать, я толком не понимала, потому что мы оба были не сказать чтобы так уж религиозны; оставалось предположить, что это произошло скорее по социальным, чем по духовным мотивам. Никого из них не предупредив, в то воскресное утро я решила зайти в Библейский институт Муди.
