Выйдя на остановке “Польский треугольник”, я постаралась немного приободриться. К счастью, район оказался яркий и оживленный, с большим фонтаном на площади и красными маркизами над витринами магазинов. Впечатлили и грандиозные церкви, каждая с двумя шпилями и колоннадой, как на фотографиях Верховного суда. Следуя указаниям Нэнси, я нашла двухэтажное здание с балконом, выходящим на улицу. Войдя в калитку, поднялась по лестнице, но, прежде чем я успела позвонить, входная дверь распахнулась. Опустив глаза, я увидела девочку лет девяти, с волнистыми светлыми волосами и лукавой, как у Нэнси, улыбкой.
– Привет! Я Аки. Я с Нэнси работаю.
Не тратя слов зря, девочка распахнула дверь и впустила меня.
Дом был полон народу – лысоватых мужчин в подтяжках и рубашках с короткими рукавами, женщин в фартуках, перебегающих из кухни в гостиную с дымящимися тарелками, тощих подростков с ужасной кожей. Все они были хакудзины, и некоторые при виде меня замирали, приглядываясь. Я пробиралась по дому, окутанная запахами крахмалистой картошки, свежего укропа и острого уксуса.
– Аки, ты пришла!
Нэнси, в платье цвета календулы, который очень шел к ее глазам, мигом сняла меня на свой дешевенький “Кодак-Брауни”, я даже в зеркальце поглядеться не успела.
– Поди сюда, мама, это одна из моих сотрудниц в библиотеке, Аки.
– Боже, да ты красавица, все, как Нэнси обещала.
Две другие женщины выразили свое согласие, кивая и бормоча что-то непонятное, видно, по-польски.
С чего меня с таким жаром нахваливают, было выше моего разумения. Может, тут на Среднем Западе так принято, подумала я.
Мать Нэнси усадила меня за стол, и передо мной поставили тарелку, полную еды. Нэнси перечислила, что в меню: вареники с начинкой из картофеля и сыра, домашняя “кильбаса”, голубцы, квашеная капуста горкой.
– А вот и суп с солеными огурцами, – сказала Нэнси, отложив на время фотоаппарат, и аккуратно поставила рядом с моей тарелкой чашку с желтым бульоном.
Я подумала, что она, наверное, шутит, но, заглянув в чашку, увидела, что на поверхности плавают прозрачные кусочки соленого огурца. Женщины с интересом смотрели на то, как я делаю первый глоток. Восхитительно! Впрочем, как и все остальное, лежавшее на моей тарелке. Наблюдатели были приятно поражены моим аппетитом.
Я доедала штрудель, когда к столу подошла Филлис. Ее волосы кудрявились вокруг лица, а не были уложены валиками, как на работе.
– Я уже поела, – сказала она с подарком в руке.
Не успела она запротестовать, как Нэнси сфотографировала и ее тоже. Просто поразительно, как сноровисто Нэнси запечатлевала своих гостей.
– О, и я тебе тоже кое-что принесла, – сказала я, вытирая рот носовым платком, в то время как одна из пожилых родственниц Нэнси убрала опустошенную мною тарелку. Это было похоже на детскую игру “лишний вон”, когда стульев всегда меньше, чем участников, и вновь пришедший должен был занять мое место.
Махнув, чтобы мы с нашими подарками следовали за ней, Нэнси пошла лавировать между столами, заставленными едой. То плечом, то локтем задевая Ковальских всех возрастов, мы поднялись по лестнице в коридор второго этажа. Стены там сплошняком были завешены снимками в рамках. Это ошеломляло: столько Ковальских сразу, как вживую на первом этаже, так и в фотографиях здесь, на втором.
Через застекленную дверь мы с Филлис вслед за Нэнси выбрались на балкон.
Нэнси вынула кирпич из стены у края балкона, достала спрятанные за ним пачку сигарет и пластмассовую пепельницу и предложила нам закурить, но мы обе отказались.
– Я и не знала, что ты куришь, – сказала я, когда она вытряхнула сигаретку для себя.
– Только по особым случаям, – улыбнулась Нэнси, чиркнула спичкой о коробок и прикурила.
Мы с Филлис рассмеялись. Теперь нам было понятно, что для Нэнси каждое воскресенье – случай особый.
Настал момент вручить ей наши подарки. Филлис преподнесла фотоальбомчик, над которым Нэнси принялась ворковать. Я же достала помаду “царственный красный” в картонном тюбике, которую не позаботилась завернуть в подарочную бумагу.
Нэнси, только взяв ее в руки, мигом сняла колпачок и выкрутила, чтобы проверить оттенок.
– Это тот цвет, который ты носишь! Я его обожаю.
– Вообще-то это был любимый цвет помады моей старшей сестры. То есть когда она была жива.
Они обе уставились на меня.
– Я-то думала, что она застряла в одном из этих лагерей, – пробормотала Нэнси.
Я покачала головой. Приятный ветерок, пробравшись сквозь ветви ясеней, овеял балкон.
