Кампус при институте был большим, с многоэтажными общежитиями для студентов мужского пола и одним поменьше, для женщин. Джоуи упоминал, что церковная служба для американцев японского происхождения проводится в небольшом зале собраний рядом с кофейней. В главном зале Муди, вмещавшем, вероятно, тысячу человек, не было смысла проповедовать перед сравнительно малой горсткой христиан.
Не уверенная, в чем лучше пойти, я выбрала простое платье в полоску, но, вдохновленная примером Томи, для пущей важности напялила мамины перчатки.
Лишь приблизительно зная, где находится зал собраний, я поискала глазами кого-нибудь из нисеев, наряженных по-воскресному, чтобы последовать за ними, и приметила пару лет тридцати с двумя детьми, которые шли, взявшись за руки. Мужчина был в светлом костюме и в шляпе, его жена – в платье из белого шитья. Мальчики с волосиками, свежезачесанными так, что у каждого блестело чисто вымытое и ясное чело, одеты были в одинаковые светло-голубые рубашки и шорты. На вид идеальные американцы, они, не исключено, прибыли из одного из десяти концентрационных лагерей в Калифорнии, Аризоне, Юте, Вайоминге, Айдахо, Колорадо или Арканзасе.
– Тропико! А ты что здесь делаешь? – услышала я за спиной голос Хаммера.
Я остановилась и обернулась. Шевелюра Хаммера еще была уложена коком, но выглядела куда менее вызывающе – покороче и поаккуратней. Вместо стиляжьего на нем был консервативный темный костюм, который подчеркивал его худощавость.
– Разве не я должна спросить тебя о том же? – рассмеялась я.
Я соскучилась по нему. Теперь мы шли бок о бок, и я увидела, что под мышкой у него Библия в черной обложке.
– Вроде все зажило, – всматриваясь в меня, сказал Хаммер.
– Это ты про мой глаз? Классный фингал ты мне поставил, вот что я тебе доложу.
– Я давно хотел попросить прощения. Даже пытался прийти к вам в дом, чтобы лично рассыпаться в извинениях, но родители тебя стерегли, совсем не оставляли одну.
Я искоса глянула на него.
– Неужели выслеживал?
– Только несколько дней. А потом решил смыться подальше от “Кларк и Дивижн”.
– Говорят, ты живешь в доме какой-то богатой
– Да, она прихожанка. Помогает преподобному Судзуки обустраивать это место.
– А, теперь я поняла, – сказала я.
– Что ты имеешь в виду?
– Вся эта история с церковью. Твой последний план?
Хаммер, похоже, обиделся.
– Я пытаюсь изменить свою жизнь к лучшему, Тропико. Ситуация совсем вышла из-под контроля. Ну, совсем съехала.
Что же такое он имел в виду?
Мы вошли в двухэтажное здание, выстроенное из темно-коричневого кирпича, в отличие от более внушительных, те были из красноватого. По всей ширине помещения с проходом посередине были расставлены складные стулья, обращенные к подиуму, на первом плане которого высился крест. Я удивилась, что Хаммер знаком с множеством прихожан, а те, похоже, искренне рады его видеть. Хакудзины, вероятно, такие же филантропы, как его покровительница, составляли примерно половину, остальные иссеи и нисеи.
Я оглядела небольшую, но оживленную толпу, отыскивая знакомые лица, но никого не нашла, даже Джоуи и Луизу. Хаммер скрылся в комнате для хористов, а я села в заднем ряду, чувствуя себя несколько не в своей тарелке. Стало так скучно, что я даже открыла сборник церковных гимнов, который лежал на моем стуле, и попыталась найти те, что слышала раньше.
– Мисс Ито?
Как ни странно, преподобный Судзуки узнал меня. Он был в том же одеянии, что и на похоронах Розы.
– Здравствуйте, преподобный.
– Я так рад вас видеть! Я собирался позвонить вам, но в моей картотеке не нашлось вашего номера телефона.
Он засыпал меня вопросами, которые священники обычно задают для проформы. Как дела у моих родителей? Где я работаю? Нравится ли мне Чикаго?
Я не могла честно ответить ему ни на один вопрос. Не расскажешь ведь, что я больше не девственница и тайно помолвлена. Или что мы с родителями не очень-то ладим. Или, самое важное, что моя сестра подверглась насилию, и я полна решимости найти и наказать того, кто сотворил с ней такую мерзость.
Так что я просто сидела на складном стуле со сборником церковных гимнов на коленях и бормотала что-то любезное, кивала и улыбалась. Тут, к счастью, к преподобному Судзуки подошла пожилая пара, и у меня отпала необходимость разыгрывать этот спектакль.
Проповедь, в которой преподобный Судзуки толковал о прощении, меня не убедила, а вот хор душу задел. Хористов было человек десять, не больше: японцы, хакудзины и одна чернокожая. Хаммер стоял в заднем ряду и, надо сказать, выглядел довольно нелепо. Но держался, как подобает, и шевелил губами вместе со всеми. Они пели гимн, который я как-то уже слыхала, “Утихни, душа моя”:
