— Брось паясничать, — все же не выдержала и оборвала его королева.
— Ваше Величество! Я вижу, Вы опять хотите оскорбить меня!
— Ах, как мы обидчивы! — наконец, поняв, что не дождется от этого мужлана никакого снисхождения к ее женской слабости, в раздражении решила играть в открытую Мария Луиза. — Хватит притворяться, давай говорить прямо. Я восстановлю тебя при дворе только в том случае, если ты снова станешь прежним Мануэлито. Так что забудь все эти сказочки о благе Испании и лучше сознайся откровенно, что ты так же соскучился по мне, как я по тебе.
Годой не ожидал такого решительного поворота событий. Он надеялся, что сможет еще какое-то время, пользуясь всевозможными отговорками, оттягивать этот неизбежный акт расплаты за свое возвращение. И вдруг — от него требуют немедленного удовлетворения, даже не выслушав прежде, что именно он предлагает для вывода королевства из тупика. А ведь они с Люсьеном приготовили такую замечательную сделку! Мануэль искренне рассчитывал ее соблазнительностью отвлечь Марию Луизу от такой спешки. Может быть, все-таки прежде изложить ей условия нового договора и еще на какое-то время отвлечь от неудержимой похоти?
Однако Мария Луиза ничего не хотела слушать.
— После, дорогой, после. Иди ко мне, и слившись в объятиях мы сразу же разрешим с тобой все вопросы и затруднения…
Все последующие дни Педро тщетно пытался найти Хуана. Ни расспросы сослуживцев, ни предпринятые собственные поиски, ни даже обращение к капитану, на которое он, в конце концов, решился, результатов не принесли. Хуан как сквозь землю провалился. Граф Аланхэ в ответ на вопрос своего сержанта лишь туманно улыбнулся и заявил, что поскольку гвардия неформально подчиняется премьер-министру, даже пусть и бывшему, гвардейцы могут быть посылаемы по всяческим нестандартным поручениям, о которых не докладывается не только старшему по службе, но даже и командиру полка. Из чего Педро смог понять лишь то, что Хуан, скорее всего, постоянно находится при Годое, а значит и рядом с Клаудитой. Это немного успокоило его.
— Вы славный малый, а потому не лезьте в эти дела, сержант — это мой искренний вам совет, — под конец добавил Аланхэ и на секунду притушил беспощадный, как нож, свет своих удивительных серых глаз. — Кстати, вам от имени герцога Уруэнья прислана новая лошадь. Я не спрашиваю вас, при каких обстоятельствах вы оставили прежнюю, но… впредь помните, что даром внимание таких особ никому не проходит. — Педро оставалось только поблагодарить командира, и он уже приготовился щелкнуть каблуками, чтобы уйти, как граф Аланхэ легким движением руки удержал его. — Да, вот еще что. Мне не нравится этот интерес к вам его высокопреосвященства. Так что… — тут граф на секунду задумался, на какое-то мгновение лицо его исказила гримаса, но потом он решительно закончил: — я могу попытаться добиться формального отказа…
У Педро захватило дух. Он прекрасно знал, что граф, пожалуй, единственный человек во всей гвардии, кто буквально ненавидит Годоя, а обратиться с такой просьбой можно было только к нему. И тут — такое…
— Нет, ваша светлость, не надо ничего делать, — поспешно остановил он своего командира. Как объяснить ему, что этот переход на службу к кардиналу привлекает его сейчас совсем по другим причинам, а не из-за карьерных соображений?
— Хорошо. Как знаете, — отвел глаза граф.
— Благодарю вас. Но… — Педро решительно не знал, как сказать этому человеку, что он предпочел бы навсегда остаться в гвардии короля и под его командованием, если бы…
— Чем-то вы нравитесь мне, Сьерпес. Впрочем, герцогиня Осуна плохих людей не рекомендует. Жаль только… — грустно продолжил между тем Аланхэ.
Педро вспыхнул, услышав в этом обидный намек на то, что дворянин никогда не предпочел бы службу у кардинала гвардии короля, но Аланхэ давно уже не смотрел на него.
Педро выехал в Ла Гранху на новой лошади, имея на руках свидетельство об отпуске на двадцать четыре часа. Лошадь, присланная Уруэньей, оказалась двухлеткой изумительных арабских кровей, умной, нервной, в высоких белых чулках и с гордым горбоносым профилем. Педро сразу назвал ее Эрманитой и влюбился в благородное животное так, словно этим чувством пытался заглушить боль о Клаудии.[87] Изящная высоконогая Эрманита легко бежала по еще спящим безлюдным кварталам столицы. Вот они уже миновали Лас Платериас, названную так за множество своих ювелирных и галантерейных лавок, вот проехали монастырь Кармен и выехали в рощу Сото[88], непривычно пустынную и тихую в этот предутренний час.
