— Знаешь, когда полгода назад я приехала сюда к герцогине Осуна, в один из первых же вечеров она сказала мне, что в Европе нет другой такой страны, где бы женщина, формально занимая самое низкое положение, на деле не владела бы всем. Наша Франция — это страна мужчин, мужской логики и мужских поступков. Холодный галльский рассудок всегда будет перевешивать у нас женские порывы. Но только здесь, у вас, где воля и влияние женщин сильнее любого правительства, можно в полную силу проявить свои таланты, если уж Господь тебя ими не обделил. И, скажу тебе честно, мне жаль, если мои таланты окажутся невостребованными. Я действительно получила блестящее домашнее образование: языки, философия, история, не говоря уже об изящных искусствах… — Лицо Женевьевы горело каким-то высоким огнем, и Мануэль, первый раз в жизни слыша такие речи из прелестных женских уст, даже не посмел ее перебить. — У меня смелый ум, сильные страсти, и погрузить все это лишь в мелкие интриги, в соблазны любви… когда я могла бы сделать счастливой не только себя, не только возлюбленного, но и народ, который за это время полюбила искренне, сильно, несмотря на всю его косность и сумрачное сознание. Кто это говорил, что «испанцы — это те, кто не может быть никем другим»? Блестящая фраза, и в ней таится немало ключей к разгадке тайны этой страны… — Женевьева увлеклась, речь ее лилась легко и свободно, и Мануэль стоял, не зная, то ли продолжать слушать эти странные речи, то ли поцелуем заставить ее замолчать — слишком хороша была девушка, и прелесть ее удваивалась пылом произносимых слов. Последнее желание все-таки оказалось сильнее, и Годой потянулся к пурпурным губам. Но тут девушка произнесла такое, отчего движение его остановилось на полпути. — И я знаю, любимый, что никто в этой стране, кроме тебя, не хочет ей добра. Я видела и вижу, как ты один стараешься сделать так, чтобы всем здесь было хорошо — и, по жестокой иронии судьбы, именно за это все и не любят тебя. А я полюбила тебя именно за это.
— Правда, малышка? — едва выдохнув и не веря своим ушам, уставился на нее Князь мира. А ей вдруг захотелось ответить ему услышанной совсем недавно фразой: «Во-первых, я не малышка, а…» Но Клаудиа вовремя сдержалась.
— Да. Правда, — твердо сказала она. И, не дожидаясь ответа обескураженного Мануэля, не обращая внимания на его призывно обнимающие руки, решительно продолжила. — Я уже изучила сегодняшнюю политическую ситуацию и считаю, что сейчас наступил самый благоприятный момент для твоего возвращения к государственным обязанностям.
— Правда? — опять машинально спросил окончательно растерявшийся Мануэль.
— Посуди сам. Во Франции власть опять сменилась, Бонапарт объявил себя Первым консулом, и ты должен понимать, что фактически за этим стоит неограниченная диктатура. Он заменил полномочного посла в Мадриде Трюге посланником, своим братом Люсьеном. Насколько мне известно, с этой парочкой ты уже неоднократно сталкивался. Поэтому, стоит тебе только заявить о своем желании вести с ними переговоры, как они сразу же откликнутся — и откликнутся положительно. Начав же переговоры на крыльях подобной взаимной симпатии, вы очень быстро найдете ряд взаимоприемлемых компромиссов, позволяющих… ну, хотя бы для начала сохранить свое политическое лицо и той, и другой стороне. — Растерянность все более охватывала Князя мира, и всякая охота смеяться пропала у него уже окончательно. Поэтому Клаудиа, испугавшись, что слишком ретиво бросилась с места в карьер и для первого раза выдала чересчур много, поспешила закончить. — Тут нет ничего сложного, равно как и удивительного — это азбука любых человеческих отношений. Начав с небольших уступок, всегда можно выйти на возможность достижения величайших преимуществ.
Наступила небольшая пауза, во время которой оба стояли, растерянно разглядывая друг друга. Затем Мануэль взорвался настоящей вулканической страстью, которой не испытывал уже лет десять, и, подхватив на руки эту маленькую хрупкую девочку, в диком вальсе закружился с ней по комнате.
— О, моя восхитительная повелительница… властительница… королева…
В середине июля двор обычно переезжал в Сан-Ильдефонсо, чтобы самые жаркие месяцы года провести в прохладе, и на следующее утро, с сожалением оторвавшись от своего божественного цветка, Мануэль отправился в эту летнюю королевскую резиденцию. Трясясь в экипаже по страшной августовской жаре, он в который уже раз обдумывал сложившуюся политическую ситуацию.
