Во время первой войны с французами, он совершенно открыто заявил отцу, лежавшему тогда уже при смерти, что отправляется в Руссильон, и действительно уехал туда простым волонтером. А через три месяца дон Гарсия уже получил чин сержанта и серебряную шпагу за храбрость. Отец перед смертью, однако, успел выхлопотать для него чин лейтенанта, и юного графа тотчас отозвали в Мадрид для несения службы в королевской гвардии. Там он сразу отказался от возможности жить во дворце, выбрав место рядом с казармой своих солдат. Последние его не просто любили, как любили Мануэля Годоя, то есть всегда были готовы выпить и посмеяться крепкому словцу генералиссимуса, а испытывали к нему какое-то нежное сокровенное чувство, которое заставляет не столько говорить, сколько думать о человеке с уважением. Женщины же, поначалу роем вившиеся вокруг необычного юноши, в конце концов, пасовали, постоянно натыкаясь на ледяной взор дымчатых, словно созданных не из плоти, а из топаза, глаз. Все они скоро оставили свои суетные помышления относительно этого странного новичка и создали графу в свете репутацию холодного бессердечного зазнайки. Привлечь его внимания не смогла даже любвеобильная герцогиня Альба, сопротивляться которой не мог ни один мужчина; она, однако, не присоединилась к хору отверженных, а всегда отзывалась о молодом Аланхэ с большой симпатией. Единственной светской женщиной — ибо с обитательницами окрестностей столицы дон Гарсия находил общий язык без труда — которой удалось быстро приручить юного лейтенанта, оказалась герцогиня Осуна, сделавшая это, как утверждала злая молва, отнюдь не женскими чарами, а мужским умом и образованностью. Как бы то ни было, отношения стареющей герцогини и странного юноши довольно быстро переросли в крепкую дружбу. Аланхэ даже был в курсе всех начинаний герцогини, включая и ее сельскохозяйственные новшества. Их слегка отдаляло друг от друга лишь то, что Аланхэ видел в отношении к нему Осуны сильное материнское начало, а она несколько досадовала именно на его сыновние чувства. Однако все это с лихвой перекрывалось блестящим интеллектуальным общением и горячей любовью обоих к Испании.
Когда герцогиня представила юноше, уже получившему за свои выдающиеся заслуги чин капитана, свою очередную протеже, маленькую француженку, та очень ему понравилась своей непосредственностью и откровенностью. И если бы не та роковая, столь поспешно высказанная ей фраза, свидетельствовавшая об ее ослеплении Годоем, то она, пожалуй, могла бы стать второй женщиной Мадрида, на которую граф Аланхэ обратил бы свое внимание. Однако врожденная брезгливость аристократа к выскочке-фавориту оказалась слишком сильна в доне Гарсии — она сразу же заглушила в нем всю симпатию к девушке. Правда, он не стал ни презирать ее, ни считать по-женски менее привлекательной, но в его сердце закралась жалость — чувство, которое, в конце концов, убивает любовь.
Сам еще совсем юноша граф почему-то часто вспоминал то утро на берегу Мансанареса, когда в жемчужном свете, шедшем от воды, она стояла перед ним в кружке играющих в жмурки, и всем своим существом излучала стремление к настоящей жизни, которую он уже отчаялся найти в других женщинах. Это стремление так и рвалось из ее дерзких глаз и упоительно манящего даже сквозь ткань тела. Но этот волшебный миг, миг, который мог перевернуть его жизнь, оказался слишком мимолетным. Уже в следующее мгновение появился этот мужлан в мундире гвардейского кирасира и затмил чистый божественный свет тяжелым облаком животных страстей. И почему-то ярче всего запомнил Аланхэ ту ножку в плоской французской туфельке, что выглянула из-под муслина, когда девушка безжизненно повисла в руках Годоя. «
