— Ах, Ваше Сиятельство, — вздохнул юноша. — Несколько лет назад… — И тут он наплел трогательную историю о том, как Вальябрига, проезжая через их городок под Уэской и остановившись в богатом трактире, положил глаз на очаровательную дочку хозяина, которая была его, Педро, невестой. — Рассказывая эту небылицу, он почти верил в собственные слова. Как легко это могло быть на самом деле! Как прекрасно могла бы сложиться жизнь дочери трактирщика Клаудии и бравого сына алькальда Педро… И тогда ему пришлось выкрасть девушку и спрятать ее у дальних родственников, а самому завербоваться в солдаты, дабы избежать гнева всесильного кардинала. — Но вот кардинал случайно увидел меня в карауле дворца герцогини Осунской, когда там давалось представление, на котором присутствовали и его величество и… Словом, теперь я дезертир, которого ищут все, кому не лень, а пуще всех — святая инквизиция.
— Узнаю мерзкие привычки моего дорогого кузена, — скривился инфант.
— Девчонка, видно, была и впрямь хороша! — рассмеялся Уруэнья.
— При чем тут девчонка, когда бастард позволяет себе третировать мой народ?! Разрушать королевскую гвардию! — все дальше уходил в своем раздражении принц Астурийский. — Только король имеет право бранить и награждать, унижать и миловать. Я не позволю! Я укажу этому выродку его место! — Внезапно он остановился и схватил Педро за плечо. — Отныне ты можешь ничего не бояться — я беру тебя под свое личное покровительство — покровительство настоящего инфанта Испанского! Ты, как я вижу, парень, не промах, будешь… — Фердинанд вспомнил пронырливого Браулио, валета Годоя, которого знал весь двор, и решил завести себе такого же, а, может, даже и лучше, — … моим валетом. Следуй за нами.
И с этих пор Педро стал своим человеком в покоях принца. Фердинанд, следуя просьбе самого юноши, окрестил его новым именем — Санчо Арандано[93], и новоиспеченный Санчо стал незаменимым фактором во всех сомнительных предприятиях инфанта, которым молодой уроженец Каталонии сумел придать немало новых острых ощущений.
Граф Аланхэ, одетый в шелковый халат на беличьих шкурках, полулежал на диване в своем кабинете, окна которого выходили прямо на плац. Там, во всех направлениях рассекая воздух косыми линиями, бесновался дождь со снегом, который неожиданно бывает в Мадриде поздней осенью. Бешеная пляска струй доставляла ему какое-то странное наслаждение, и он, не отрываясь, смотрел в окно. Еще со вчерашнего дня после стакана мансанильи, выпитой в дешевом кабачке, у него разболелась голова, и хотя теперь от боли осталась лишь некая тянущая пустота, капитан предпочел сказаться больным. Он любил одинокие дни в своей казенной квартире, ради которой отказался от прекрасного дворца у моста Валькарке, пропахшего сладковатым запахом жженого сахарного тростника — у предков Аланхэ по материнской линии были обширные владения на Ямайке. Граф Гарсия Хоакин де Алькантара Доминго де Аланхэ, шестнадцатый маркиз Харандилья имел за своей спиной слишком длинный ряд безупречных предков, чтобы обращать внимание на какие бы то ни было бытовые условия; он везде был равен себе. Именно потому, что он обладал столь безупречной кровью, ни в одном поколении не подпорченной ни африканскими арабами, ни морисками[94], ни евреями, он мог себе позволить запросто общаться со своими солдатами, свысока разговаривать с придворными и предпочитать простую казенную квартиру наследственному дворцу.
Он родился в самом сердце Севильи и был единственным, очень поздним ребенком пятнадцатого маркиза Харандилья, известного тем, что не спускал Карлосу Третьему ни одной ошибки в охоте с гончими, которую король очень любил. Бледный хрупкий пепельнокудрый мальчик проводил целые дни один в огромном замке матери, построенном в горах Альпухарры после того, как ее предок в 1570 году выбил оттуда морисков. Замок по-прежнему отличался неприступностью и мрачностью, но маленькому Гарсии он казался настоящим раем; там царила его фантазия. С детства он разрывался между учебой и войной, то с головой уходя в божественную латынь и лукавые пьесы де Вега, то до изнеможения штурмуя рвы замка и рубя игрушечным мечом тыквы, словно головы мусульман или французов. Родители не препятствовали ему ни в чем и ни к чему не принуждали, и к пятнадцати годам дон Гарсия превратился в разумного, зрелого не по годам юношу с несколько необычной для южного испанца внешностью: пепельные волосы, стальные огромные серые глаза на смуглом, но бледном лице и узкая, как у женщины, кость. Однако это впечатление изнеженности было крайне обманчивым; дон Гарсия, хотя и мог вдруг порой занедужить от малейшего сквозняка, при необходимости умудрялся не спать по пять суток кряду, скакать на лошади по десять лиг без остановки и в совершенстве владел не только шпагой, но еще и палашом, и дагой.
