«Вот характер», — думает Клава. Ей давно ясно, что сестра не только не хочет иметь с ней ничего общего, но просто стыдится ее, что у нее своя компания, где важней всего быть хорошо одетой, причесанной, иметь руки, на которых нет следов работы, где время занято флиртом, романами, кино, вечеринками. Часто вечером Клава слышит на улице веселые мужские и женские голоса, смех Софьи. Но дома ни шутки, ни смеха, ничего, кроме коротких вопросов, ответов и закрытой на крючок двери. Изредка, как бы от безделья, стараясь чтоб никто не видел, Софья приласкает Витюшку, даже возьмет к себе, нарисует ему картинки, причешет, приведет в порядок его одежду. Но Клава все видит, все понимает, и в глубине души ей страшно за сестру: война, а годы идут уже сверх двадцати; Софью, которая ищет в жизни чего-то особенного, ждет уродливая, лишенная самых простых человеческих радостей судьба старой девы.
Не раз Клава трясла сестру за тонкие изящные плечи, кричала прямо в напудренное, подкрашенное лицо, чтобы бросила она свою легкую жизнь, переменила бы работу на такую, которая брала бы за ум и сердце, сближала с людьми. Бесполезно. Софья брезгливо освобождалась от ее грубых рук, презрительно оглядывала с ног до головы, кидала: «Хамка», «Лагерница», «Рабочий скот» — и уходила.
Покончив со своим комендантством, Клава сидела в депо, довольная дружеской встречей и тем, что завтра уже примется за работу.
— Явилась, да не туда, где тебя надо, — подошел к ней мастер. — Иди, к начальнику вызвана.
— Зачем? — встревожилась она. — Все сдала, все в порядке.
— Не иначе как, товарищ комендант, медаль тебе вручат или благодарность на атласной бумаге с золотым обрезом, — пошутил кто-то. — Однако забеги, скажи, в чем дело.
И вот опять она в большой, полной людей комнате перед кабинетом начальника.
Она сидит перед длиннолицым, бледным человеком и слушает, как он, передвигая на столе какие-то бумаги, изредка взглядывая на нее близорукими глазами, говорит о войне, об обязанности каждого помогать фронту, о том, что в госпитале много раненых и много одежды, которую с них сняли, которую нужно привести в порядок.
«К чему это он плетет? — недоумевала Клава. — При чем тут я?» — и несколько раз оглядывается на начальника, зачем он ее направил к этому человеку из санчасти.
Начальник, сухощавый, высокого роста, подвижный человек, которого вся дорога называет Суворовым, — какое-то сходство с знаменитым полководцем действительно было, — поймав ее взгляд, раздвинул окружающих его людей и подошел к столу.
— Договорились? Э, брат, да ты что женщину так утомляешь? — и, ловко придвинув стул, сел против Клавы. — Надо вам, товарищ Уразова, за это взяться. Мобилизовать женщин на чистку и ремонт военной одежды. Тем более надо, что есть люди, думающие, что из этого ничего не выйдет. А вот вы постарайтесь, чтоб наши железнодорожницы доказали обратное. Дали пример. Понятно? Отказываться от этого нельзя.
— Я и не отказываюсь. Но…
— Отлично. Уверен, что справитесь. На первый раз возьмем только 400 комплектов. Обязуемся через 10 дней сдать. А сдадим досрочно.
— Но… — начала Клава.
— Всякие «но» разрешайте вот с ним, с санчастью. Есть инструкции, как это проводить. — И встал. — Сегодня же оформите поручение, осмотрите вместе склады, затребуйте на завтра транспорт и действуйте. И хоть на два дня, на один день, но досрочно.
Отойдя, обернулся к Клаве:
— Подписал сегодня два приказа. Один о благодарности за комендантство, другой о прикреплении вас в качестве ученика к одной из бригад в депо. — Увидев, как вспыхнула и взволнованно встала Клава, улыбнулся. — Рад, что лично обрадовал. Старого мастера сумейте купить работой.
Ожидая, пока соберет свои бумаги «постный», так она уже называла про себя сидящего за столом, она слушала, как начальник с сухим коротким смешком говорил о старике-мастере:
— Вот старая кость. Пришел и просит: «Не погань ты мне депо, убери баб». Была у него одна ученица, дельно работала — выжил, ушла на завод. Так я ему сейчас посажу эту, да еще двух из эвакуированных, авось привыкнет. Уразова, сейчас это дело поважней, чем ваша работа в депо. Предупредите бригадира, что я вас снял.
— Ну уж, Клавдия Ивановна, — удивился Пал Палыч, когда Клава, оформив поручение, получив инструкции и списки женщин, зашла в депо рассказать, зачем ее вызвали. — Неужели не могла отказаться? Какой удочкой тебя приманили на такое грязное дело?
Сказал и растерялся, так взглянула на него Клава. Какая же это грязь? Может, даже бабам не придется вдалбливать, что нельзя, чтобы раненые — они встали перед ее глазами безымянные, разноликие, только что поднявшиеся с постелей — после госпиталя пошли на фронт в рваном, грязном, окровавленном… Даже бабы поймут. Одеть людей в чистое. Какая же это грязь? А удочку, может быть, начальник и верно закинул, когда сказал, что должна организовать, доказать, пример дать. Это-то так, но она и без этих его слов постыдилась бы отказаться.
