В тот же день она была в детском саду, говорила с женщинами, нашла себе помощниц. На другой день рано утром была в яслях, потом ходила по домам. Вошла в роль организатора, самой нравилось, как «мобилизовала».
Впервые удивлялась Клава отзывчивости женщин; только в редких случаях пришлось убеждать, стыдить, грозить. Уж на третий день, раздав все под расписки, она оставила пустой сарай раскрытым настежь, чтобы прогнать отвратительный запах долго лежавшей после дезинфекции нечистой одежды.
И пожалуй, первый раз после смерти Степана отец услышал, как Клава, раскрасневшаяся после бани, с мокрыми еще волосами, весело откинув голову, громко смеялась с Витюшкой, рассказывая ему, как тем женщинам, которые упирались, дали все-таки в наказанье больше работы.
— Так и знай, сын, будешь отвиливать от работы, тебе еще больше дадут.
— Я сам больше возьму, — прыгал он вокруг Клавы, заглядывая в глаза, совершенно плененный ее веселым лицом. — Я в группе самый сильный, только трем уступаю, — и, видя, что дед смеется, настаивал: — А вот и самый сильный! Да! Ну почти самый.
— Не люблю я баб, отец, а на этот раз похвалить их готова. Сами приходили, просили, друг дружку посылали. Чувствую, выйдет дело, не подведут. Залежалось все до плесени, а ни одна не поморщилась, не побрезговала. Послезавтра уж принимать начну, обещали.
Однако принимая чистую одежду, сорвалась Клава со спокойного тона организаторши, неожиданно воскресла в ней неуравновешенная Клавка.
Принимала она и ее помощницы строго, но все шло гладко, даже весело. В сарае от чистых вещей пахло свежей стиркой. И вдруг, побледнев от возмущения, Клава так двинула плохо выстиранную полусырую одежду в грудь смазливой беззаботно-веселой бабенке, что та, подбитая упавшей сзади скамьей, села на пол. Клава сразу же увидела испуганные, возмущенные лица женщин. Хотела сказать, что нечаянно, но гнев подсказал другое:
— Что, получила? Так тебе и надо. Кого ты хотела в свою грязь одеть? Бойца?! Да как тебе не стыдно было руки свои беречь? Неси назад… Всем говорю: у кого недоделки, лучше несите сейчас же назад, доделайте.
Кончила и не могла посмотреть на женщин, которые молчали и не подходили к столу. С отчаянием думала, «Что я буду делать? На каждом деле что-нибудь да выкину такое, что от стыда бежать готова…» Наконец пересилила себя и сказала:
— Нехорошо, конечно. Я и не хотела, но все равно… виновата, не должна была выдержку терять…
— В таком деле еще простить можно, — сказал кто-то нерешительно.
Никто не поддержал эти слова. Клава слышала шепот о скамейке, которая «испортила все дело», но тут же и почти громко сказанное: «К начальнику не трудно». Она закрыла книгу, в которой отмечала, кто сдал. В это время высокая средних лет женщина, которая все время пристально глядела на Клаву и, видимо, понимала ее волнение, громко сказала:
— Ну, ладно. Давайте сдавать, дело срочное, — подошла к столу, поднесла свой узел и, не снижая тона, добавила: — Но другой раз выдержку не теряй. О таком деле, и верно, можно начальнику доложить. Открывай книгу, отмечай.
Была у Клавы бессонная от стыда, тяжелая ночь.
Сдав одежду раньше срока, довольная пришла домой, уже собралась пораньше лечь, отоспаться, когда вошел щуплый, хилый, но с задорно сбитой на затылок кепкой паренек, сел за стол и заговорил, как давно знакомый, называя и ее, и деда по имени.
— Так. Приступим, — вытащил тетрадку. — Сколько же вами, уважаемая Клавдия Ивановна, было принято? Как распределяли? Исходя из чего? — И, увидев недоумение, даже испуг, Клавы рассмеялся: — Успокойтесь, ничего страшного. Только материал для городской газеты. Приятная для вас будет заметочка… Продолжим. Отношение женщин? Так… Напишем с энтузиазмом. Кого именно особенно отметить? Прекрасно… Сдано досрочно… Честь и хвала! Мнение приемщиков мне известно — отличное. — И, поговорив еще так же весело и задорно, раскланялся и вышел.
— Ловкач, — удивился отец.
Клава сидела испуганная: не надо бы называть полное имя, напомнит оно кому-нибудь Клавку Уразову, ту, которая еще раз вынырнула вчера. Показывая через несколько дней заметку сыну по привычке делиться с ним всем хорошим, все еще думала об этом. Но тут же обрадовалась мысли послать вырезку из газеты Прасковье Ивановне и улыбнулась далеким узким умным глазам, доброй улыбке и словечку «Ну и правильно».
— Вот и в газету попала. В гору, дочь, идешь, — подсмеивался отец.
— В гору не в гору, а хорошо, что вспомнила, догадалась послать заметку, человека порадовать. Не было у меня раньше, чтобы я людей понимала, ценила. А вот… Ох, отец, была у меня на приемке история. Рассказать не смогу… Много в жизни хороший человек значит. Что на руки смотришь? Вырвала время, попробовала с зубилом работать. Раз, два стукнула себя. Без этого, говорят, не выучишься. И тоже без людей дело не обошлось, все помогают. И в книги твои заглянула, понимаю. Конечно, не все, не сразу.
— Не хитри, не подговаривайся. Все равно не за свое дело взялась, и я тебе в нем не помощник. Сама добивайся.
— Я и добьюсь. Своей волей оттуда уж не уйду, не жди. Разве что выгонят.
