Хоть и вспоминалось Клаве ее ученичество на чулочной фабрике, когда казалось, что никогда у нее не пойдет работа как у других, в депо в качестве ученицы она была более спокойна, так как уверена была в помощи всей бригады. Хотела только одного: лишь бы не направили опять на другое, дали бы возможность работать здесь.
Поэтому, когда однажды отец за обедом заговорил, что не плохо было бы попасть ей на место старика инструментальщика, который заболел и едва ли выйдет на работу, она сразу обрезала:
— Не выдумывай. Мне не девяносто лет, чтоб на такое место садиться.
— Дура. Лучше места не придумать — спокойно и ответственности, можно сказать, никакой. — И, видя, что она даже говорить не хочет об этом, выругался еще раз и ушел, хлопнув дверью.
Прибрав посуду, приготовив кое-что на ужин, Клава чуть не бегом возвращалась в депо и, обгоняя отца, не останавливаясь, еще раз крикнула, чтобы он не вздумал с кем-нибудь говорить. Все равно она не пойдет, не для нее такое место.
То же самое сказала она, когда в конце дня к ней подошли мастер и Пал Палыч.
— Это как? — вскипел мастер. — Ну и баба! Ты что о себе больно много мнишь? Низким, что ли, для себя считаешь?
— Не считаю. Только это не по мне, не по моей силе. На таком месте меня на смерть потянет.
— Ах ты, будь ты неладна! Смотри-ка, еще про силу говорит. Борец какой, токарь высшего класса. Сказано — значит подчиняйся…
— Не пойду.
— Да что ты на нее нажимаешь, — окружили их рабочие. — Не хочет — и правильно действует. Чего она там достигнет? Принимай инструмент, выдавай инструмент, вот и все. Не ходи, Клава, и верно, оставь про запас на старость.
Кто-то громко свистнул и крикнул:
— Воюй, женщина, не поддавайся.
— Отстань, не уговаривай, — спокойно сказал и Клавин бригадир. — Работает хорошо, старается, свое дело делает, и я отпускать ее не намерен.
— До чего же беспокойная… неуютная баба, сказать трудно, — прекратил разговор мастер. — Думает, будто и впрямь из нее токарь будет.
Шла домой взволнованная, обиженная последними словами мастера. Не рада была, что вместе с ней шел Пал Палыч, не могла ему простить, что поддержал мастера, сказал: «Напрасно отказываешься». Значит и он думает, что ничего из нее не выйдет.
Опущенная голова, согнутые плечи делали ее меньше ростом, вызывали жалость, может быть, это и подтолкнуло Пал Палыча на то, на что он никак не решался.
Хотел он, этот недавно овдовевший, серьезный, недурной по внешности, сравнительно молодой человек, видеть Клаву не в депо, а в своем доме женой, хозяйкой, которая отгонит от него и одиночество, и все холостяцкие затруднения. Все взвесил, обдумал и надеялся, что разница в характерах и взглядах сгладится, и ни на минуту не допускал мысли, что она может ему, такому, по общему мнению, завидному жениху, отказать. Уверен был, что даже уговаривать не придется.
Но когда он заговорил, Клава не поняла его, настолько не ждала такого разговора. Потом на ее лице он прочел не только удивление, но и нежелание слушать.
— Постой… Будешь дома, на хозяйстве. Дом у меня, сама знаешь, не плохой: богатства нет, но достаток полный.
— Пал Палыч…
— Постой. Отец, сын твой мне ни в чем не помешают, не обижу. На то даже согласен, что к тебе перейду, свой дом нарушу, продам. Погоди, — остановил он ее. — Я все обдумал, как твою и свою жизнь по-хорошему наладить, и налажу. Как за каменной стеной за мной будешь жить, ветру не дам дунуть, забудешь, как и мазут пахнет.
Она стояла перед ним, чувствовала, что он взял и сжимает ее руку… Как ему сказать, что не надо ей никакой каменной стены, что не хочет она, чтоб кто-то стал рядом с ней и Витюшкой? Как ему сказать, не обидеть?
— Пал Палыч, не надо… Напрасно вы. Не годна я для семейной жизни. Сами слышали, как мастер сказал, — беспокойная и непокорная. Сами знаете, характер у меня… прямо не женский. Хозяйство я не люблю и никогда из-за него работу не брошу. А вы, я вижу, о другом думаете.
— Клавдия Ивановна! — Он не верил тому, что она говорит. — Я тебя понимаю: всякая женщина хочет подумать. Понимаю и подожду. А про сына слово даю, за родного считать буду и не спрошу даже, чей он, откуда, если сама не скажешь.
«Вот как, — подумала Клава. — Почему же ты не с этого начал, а с того, что он тебе мешать не будет?.. Не спрошу, говоришь… А я что, отчет тебе давать должна?» — И твердо сказала, не глядя на него:
— Нет, Пал Палыч, не обижайтесь, но мне и думать не о чем. Никого мне, кроме сына, не надо. Слово я себе дала с ним только остаться… и его отца я еще не забыла. — И, взглянув, увидела, что он не только огорчен, но и обижен, раздражен. — Лучше его для меня никого не может быть. Как же я с этим могу за другого замуж выходить? Я вас очень уважаю. Пожалуйста, не обижайтесь на меня… Спасибо вам… Но боюсь я свою жизнь менять. Боюсь.
И отошла, тоже огорченная, тоже обиженная: «Думал, обрадуюсь, на шею кинусь. Как неприятно… Неужели потеряла друга, нажила врага?»
Дома за домашними делами старалась быть как всегда, но и сын и отец поняли, что она расстроена.
