После ужина, который прошел невесело, присела Клава по привычке к кроватке, чтоб видеть, как ложится спать Витюшка. Для него это были минуты последней болтовни, которой кончался день. Надо было успеть рассказать матери все: и о сегодня, и о завтра.
Но на этот раз он молча по всем правилам детского сада снимал и аккуратно вешал и складывал на стул всю свою одежонку, поглядывая на мать, стараясь, чтоб она заметила, как все хорошо делается. Он до того старательно выравнивал свои башмачонки носок к носку, пятка к пятке, что Клава невольно рассмеялась.
Забравшись к ней на колени, малыш благодарно посматривал на тупые носки своих ботинок, будто именно они вырвали мать из плохого настроения.
— Хорошо стоят? Ровно? Тютелька в тютельку? Как умные, да?
— Сам-то ты тютелька, — ответила она и, рассматривая его милые бледно-розовые пальцы с тонкими ноготками, круглые пятки, видела, как в другой комнате, стараясь не стучать, убирает отец со стола посуду, чтоб она не возилась с ней, легла пораньше.
«Оба одинаковы, — подумала она. — Уж кому-кому, а вот этим двум нужна по-настоящему. Такая, какая есть. И менять жизнь, и верно, не стоит, и за себя и за них страшно».
— Насел на меня сегодня мастер с инструменталкой, — громко сказала она отцу. — До крика дошло. Ладно, нашлись люди, поддержали. Отказалась. Рада-радешенька.
— Непонятно мне… Чего ты еще ждешь? Но уж знаю, если что ты себе в голову вбила, так никакими силами из тебя этого не выбьешь.
— Да уж, пожалуй, и так… Ну, ложись, Витюшка, ложись, давно пора, — и перенесла мальчика в кроватку.
«А неужели та голова, в которой ничего крепко не держится, лучше?» — мысленно возразила отцу, укрывая сына.
Легла, вытянулась в постели, обрадовалось усталое тело отдыху, и на душе уже было легко. Обидно, конечно, что и мастер, и Пал Палыч, — ну, отец не в счет, — думают, что никакого толка из нее не выйдет. А кто-то все-таки спросил: «А чего она там достигнет?». Значит думает, что годна она на большее, и бригадир хорошо заступился. А Пал Палыч не о ней думает, а о хозяйке, чтоб сидела за каменной стеной да за его спиной. Вспомнила, как Вера Семеновна сказала один раз: «Ты себя береги. Семь раз обдумай, прежде чем себя другому доверить, чтоб он не отнял у тебя то, что Степан тебе дал, не уронил бы тебя в грязь. И про ребенка помни, что остался от любимого». В грязь бы и этот не уронил, может быть, и Витюшку полюбил бы… Как его не полюбить? Ну, ладно, прошло мимо. А досаду свою Пал Палыч сам показать людям не захочет, увидит, что я никому ни слова не сказала, и все останется как было.
Заметив, как раскидала свою обувь, рассмеялась: «Мать-то какая невоспитанная». Потом подумала: «А ведь первый раз на мне жениться хотели». И вдруг даже села на кровати… «А почему? Потому что ничего о тебе этот человек не знает. А ведь и он и всякий другой непременно про всю жизнь узнать захочет, спросит рано или поздно. Как расскажешь? Да и зачем? Зачем, чтоб ушел, отвернулся? Или, если останется, упрекал? Да и с какой стати я отчет давать буду в том, о чем сама уже забыла. А промолчать и про лагерь, и про все, всю жизнь обманывать? Нет. С таким приданым лучше ни за кого не выходить».
Сидела молча. Первый раз обо всем этом думала. Лунный свет слабо освещал комнату, и она казалась какой-то пустой и невеселой. Шевельнулся во сне Витюшка, отчего-то глубоко, глубоко вздохнул. Клава опять легла и мысленно ответила кому-то, кто ее жалел: «Бывает, что женщина абортом лишит себя на всю жизнь детей, ну, а я, по своей дурости, для семьи негодной сделалась. Ну и что? Без детей быть — это беда. А замуж не выйти — как для кого, а для меня ничуть не горько… А отчет о себе только сыну дам, когда дорастет до этого».
— Смотри-ка, бежит время. Скоро уже около трех лет, как ты на железной дороге… — сказал отец, просматривая старый календарь со своими пометками.
— У станка уже больше года, — заглянула через его плечо Клава.
Перед ее глазами прошли потоки гаек, болтов, других поделок. И не одна она стоит в депо за станком, стоят и другие женщины, но она из них самая опытная, с большим стажем. Улыбнулась: «Какой там стаж! Смех один». Уж давно перестал грозить старик мастер «дать ход-выход». Один раз даже сказал кому-то: «У нас ученицы-то — продолжал звать ученицами — кровные железнодорожницы. Ничего выручают, стараются. Война им цену надбавила; а вот войне конец будет, отдыхать пойдут. На свое место — по домам».
Про себя Клава знала, что она не захочет уходить. Она так сжилась с железной дорогой, что самый воздух станции, насыщенный запахом угля, пара, горячего металла, свежей краски, казался своим, как воздух дома.
Она любила и могла, закрыв глаза, понимать, слушать, даже видеть жизнь станции. Лязг рельсов, буферов, гудки, гулкий грохот поездов, говор в депо, в разинутых дверях которого смутно обрисовывались паровозы, — все это было уже привычным, своим.
