Они вынули его дыхательную трубку. Он откинулся на подушки, выглядел пепельным и ободранным. Рашида устроилась на выдвинутом спальном кресле. Я сказал: «Не вставай», но она встала.
Нводо тоже была там, держа на коленях блокнот. «Мы заканчивали».
Я улыбнулся Билли. «Как дела?»
Уоттс показал большой палец вверх. Он попытался сказать «Неплохо», но это переросло в приступ кашля. Рашида напоила его водой.
«Как твой брат?» — спросила она.
«Лучше, спасибо. Они собираются подержать его здесь еще немного».
"А ты?"
Я потрогал повязку на голове. «Пара швов».
Тридцать восемь, плюс тринадцать для четверки.
Билли Уоттс вытолкнул соломинку изо рта. Голосом, который едва слышен, он сказал: «Киска».
Рашида щелкнула языком, но улыбнулась.
Нводо выключила диктофон. «Я провожу тебя».
—
БИЛЛИ УОТТС дважды замечал белый грузовик возле своего дома, первый раз в субботу днем и еще раз рано утром в понедельник. Ему не понравилось, как он простаивал на улице, или как выглядел водитель; и как он торопливо рванул с места, когда он подошел к нему. Во второй раз он поймал большую часть метки. Он проехал на нем, и регистрация вернулась просроченной. Имя владельца заставило его вздрогнуть: Шерри Дормер, вдова Гуннара Дормера.
«Он решил, что они пытаются его запугать», — сказал Нводо.
«Как кирпич в твоем окне. Он думал, что, может быть, ты тоже слышал от них».
Лифт резко остановился. Мы пересекли вестибюль.
Она сказала: «Я привела Шерри. Она клянется, что мальчики съехали в прошлом году и забрали грузовик, с тех пор она их не видела и не имеет к этому никакого отношения».
«Ты ей веришь?»
«Неважно, во что я верю. Они оба мертвы, это ее слово».
Воздух на улице был лучше, чем когда-либо за последние недели. Хотя и далекий от идеала.
Я сказал: «Ты же понимаешь, что их целое племя?»
«Четыре мальчика, восемь девочек, включая двоюродных братьев и сестер. Следующей по старшинству шестнадцать. Я тоже с ней говорил».
«Стоит ли мне беспокоиться?»
«Кто знает? Вы нанесли им довольно тяжелые потери. Им было бы разумно срезать приманку».
«Они не умные».
Нводо подняла лицо. «Чувствуешь это?»
«Что?» — спросил я.
И тут я понял: пошел дождь.
Мы стояли там, уставившись, согнув шеи. Что бы ни приближалось, оно не спешит.
—
Я ЗАБРАЛ Шарлотту и поехал в супермаркет. Огни Вашингтон-авеню горели ярким светом, как будто это был Лас-Вегас-Стрип, а Safeway обещал богатство.
С Шарлоттой на сиденье тележки я хромал по проходам, накладывая яйца, молоко, сыр, зелень. Я снова спросил, что она делала в детском саду. Она дала тот же ответ.
"Ничего."
«С кем ты играл?»
«Лила».
«Лила Ф. или Лила Н.?»
"Оба."
«Во что вы играли?»
«Замороженные двое».
«Вы были Анной или Эльзой?»
«Я был водяным конем».
«Отлично. Может, нам купить тебе овса?»
"Нет."
«А как насчет овсянки на воде?»
«Что такое водяной овес?»
«Это то, что едят водяные лошади».
«Им не нужно есть, — сказала Шарлотта. — Они волшебные».
—
БОТИНКИ ОТБРОСИЛИСЬ; визжащая давка. Мамочка.
«Я чувствую запах фриттаты».
«Мама, я разбил яйца».
«Отличная работа».
Эми подняла Шарлотту на бедро. Ствол и ветка, прекрасные и крепкие. На мгновение я подумала о близнецах. Чьи-то дети.
Я поставил горячую сковороду на плиту и поцеловал Эми. «Как прошел твой день?»
«Хорошо. Утомительно».
«Мамочка, мне сегодня было так весело».
«Это замечательно. Давайте накроем на стол, и вы мне об этом расскажете».
«Я играл с Лилой Ф …»
—
Однажды поздно ночью мы с ЭМИ начали разбирать Великую картонную стену.
Она отдала хлебопечку своей матери, которой нужна была замена старой. Когда мы закончили, остался длинный прямоугольник спрессованного ковра. Мы пропылесосили, но он не исчез.
«Нам следует его вырвать», — сказала Эми.
«Ковер?»
«Это так уродливо».
«Хорошо. Конечно. Хотите, чтобы я этим занялся?»
«В конце концов», — она села и похлопала по дивану.
Я сел рядом с ней.
«Я ждал этого разговора, Клэй. Но нам нужно его провести».
Я кивнул.
«Я знаю, ты думаешь, что защищаешь нас. Я понимаю, что это исходило из хороших побуждений. Но ты чуть не погиб. И — пожалуйста, пожалуйста, не говори, что ты этого не делал, потому что это совершенно не по делу. Это неприемлемо, и я на тебя в ярости».
"Мне жаль."
«Я думаю, вы это имеете в виду».
«Я знаю. Я...»
«Я верю, что ты имеешь в виду именно это сейчас», — сказала она. «Я не говорю о настоящем моменте. Я говорю о следующем разе».
«Дорогая. Ничего подобного больше не повторится».
«Это не ответ».
«Ты прав. Мне жаль. Я не знал, что еще сделать».
«Начните с того, чтобы не подвергать себя опасности».
«Я не буду».
«Не лги мне. Никогда больше».
«Я не буду».
Она издала короткий, грустный смешок.
Она подошла к книжному шкафу и достала девятисотстраничную историю Европы, которую я так и не успел прочитать. Из главы об Османских войнах она вынула личный чек, выписанный нашей дочери на четверть миллиона долларов. Она бросила книгу на уродливый ковер, шлепнула чек на журнальный столик и выжидающе посмотрела на меня.
Я сказал: "Питер Франчетт дал мне это. Он тот парень, которого я..."
«Я помню, кто он. Зачем он тебе это дал?»
«В знак благодарности за то, что нашли его сестру».
«Почему это в книге?»