Так что мы оба остаемся в кампусе. Я переживаю, что Скай пропустит Рождество – не увидит маму, не вернется в свой палладианский особняк в Коннектикуте, который я видел на фотографиях, не послушает треск поленьев в камине, не постоит под остролистом и останется без вкусной еды и рождественских гимнов.
– О да, все эти добрые старые развлечения белых христиан-англосаксов, – иронично замечает он. – Это подождет до следующего года. Лучше я буду с тобой.
Я звоню матери.
– Привет, мартышка.
– Как ты, дражайшая матушка?
Она смеется.
– Лучше и лучше с каждым днем. С нетерпением жду Рождества. Мне приготовить индейку или мясо? И я сделаю сладкую картошку с зефиром, которая тебе нравится. Такая гадость.
Сначала она говорила, что ее отпустят ко Дню благодарения, но этого не случилось. Я говорил с ее врачом: на Рождество ее тоже не выпишут.
– Представляешь, – говорит мама, – нам тут не разрешают играть в шашки! Боятся, что мы проглотим фишки. Можешь себе представить?
– Ты не играешь в шашки.
– Я знаю, – соглашается она, – но хотелось бы иметь какой-то выбор! – Из-за своих препаратов она становится очень разговорчива. Или, может, это одно из ее состояний. Мама сейчас не очень похожа на себя, но это лучше того гнетущего молчания, в которое она иногда погружается.
– Очень жду твоего прихода, мартышка. Можем придумать планы на праздники.
– Мам, – решаюсь я. – Мне нужно с тобой кое о чем поговорить.
– О, конечно.
– Я думаю… Я останусь на праздники здесь. Я собираюсь встретиться с Элтоном Пеллетье.
Я слышу, как у нее захлопывается челюсть.
– Ты с ума сошел? – срывающимся голосом спрашивает она.
– Я должен это сделать, – бессильно приваливаюсь я к обшарпанной стене у таксофона. Кто-то выцарапал тут целую шеренгу вопросительных знаков – один выше другого. Последний, в самом конце справа, размером с ладонь. Еще кто-то – а может быть, тот же самый автор – нацарапал на гипсокартоне черной ручкой еще один вопросительный знак.
Я провожу по ряду вопросительных знаков пальцем. Он оставляет темный грязный след, похожий на смазанный отпечаток. Я сразу вспоминаю полицейский участок в Кастине. Может, это
– То, что случилось тем летом, разрушило нашу семью, – говорит она. – Зачем ты снова хочешь пройти через все это?
– Я должен это побороть. И мне кажется, что наша семья была разрушена задолго до того лета.
– Я знаю, в чем дело, – нервически задыхаясь, шепчет она. – Ты хочешь вместо меня встретиться с отцом, да? Выбираешь его, а не меня. Никто не выбирает меня!
– Нет! – кричу я, успев сто раз себя проклясть. Не надо было упоминать Элтона Пеллетье. Теперь мама расстроилась.
– Знаешь… я устала. Лучше отдохну. Береги себя, хорошо, мартышка?
– Мам… – сглатываю я. – Буду рад тебя видеть на следующей неделе.
– Давай мы лучше отложим этот визит, Уайлдер. Мне нужно побыть в тишине и покое, хорошо?
– Но я хочу прийти! – искренне говорю я. Но она молча кладет трубку, и опускается тишина.
Это же просто выражение – разбитое сердце? Но в этот момент я действительно чувствую, что сердце в груди рвется, как слишком туго натянутая струна.
Так я решил провести Рождество с убийцей.
Машина Ская оказалась длинной, черной, с большими фарами, похожими на распахнутые глаза. Логотип я не узнаю.
– Что это?
Скай произносит какое-то длинное французское слово.
– Мне все время страшно неловко, – говорит он. – Люди постоянно на нее пялятся, а я ужасный водитель.
Я даже не знал, что у Ская есть машина, и теперь думаю, насколько это странно: иметь нечто столь дорогое и прекрасное и даже не считать это достойным упоминания.
Скай не врал: он и правда ужасный водитель. У машины механический привод, так что каждый раз, когда он дергает за рычаг, раздается жуткий ревущий звук, а при сцеплении воняет жженой резиной.
Мы едем на север. Аппалачи исчезают позади. Нью-Йорк кажется даже более плоским и серым, чем я его помню. Мы подъезжаем к тюрьме, и вокруг разворачивается унылый зимний пейзаж. Мы как будто приближаемся к морю, и от этого чувства меня мутит.
Тюрьма представляет из себя бетонный монолит за заборами и колючей проволокой. Она настолько соответствует моему представлению о тюрьме, что я почти удивлен. Мы тормозим на просторной парковке у ворот. Огромное пространство расчерчено бесконечными белыми линиями. Стоянка почти пустая. Все сидят дома – объедаются домашней индейкой и картошкой. Я делаю глубокий вдох. Мы со Скаем смотрим друг на друга.
– Черт! – ругаюсь я, потому что больше сказать мне нечего.
– Чет, – отзывается Скай.
– Нет. – Игра успокаивает меня, как и всегда. Иногда мне хочется говорить так всегда – очень уж приятная структура.
– Вот, – он протягивает мне пачку долларовых купюр.
– Что это?
