– Ты можешь воспользоваться автоматами. Мне кажется, тебе придется много всего купить. Всякие вкусняшки. Ему скучно. – Он замолкает. – Убери волосы с лица! – Скай заправляет пряди за уши. Похоже, они успели слишком отрасти. Его пальцы касаются моей холодной кожи. – Чистые волосы, не закрывающие лицо. Ты не читал памятку?
– Нет, – отвечаю я, и на меня накатывает страх. Что я делаю?! Скай смягчается.
– Все будет хорошо. Просто помни – ты всегда можешь уйти. Власть в твоих руках.
В комнате ожидания пахнет хлоркой. Местом преступления.
Чем глубже я проникаю внутрь, тем больше отдаю. Сначала, у ворот, они узнают мое имя. Потом, во время следующей проверки, у меня забирают бежевый свитер – он слишком похож на тюремную форму. И полностью у меня все изымают, когда я прохожу внутрь, к нему. Это как подготовка к жертвоприношению.
Наконец я оказываюсь посреди комнаты с высокими потолками и большими окнами. Тут как в музее. За столами сидит несколько семей. Тихо, как в церкви.
– Стол шестнадцать, – говорит кто-то. Я сажусь, куда мне показывают. Кладу руки на гладкую металлическую поверхность, как мне велят. Через прикрытое пледом материнское плечо на меня совиными глазами смотрит младенец.
И вот внезапно появляется он – скромный, невзрачный, ниже ростом, чем я помню. Кожа у него побледнела: теперь он не проводит столько времени в море.
– Здравствуйте, мистер Пеллетье, – внутри все сжимается. Но как еще я должен его называть? Он отец моего друга, старший. Но теперь он стал кем-то другим – цифрой, человеком, которого называют полным именем только по телевизору.
– Ну привет, Уайлдер.
У него все тот же голос – сухой, бесцветный. В руках он держит что-то алое, и от этого у меня сразу начинает гудеть в ушах, так что сперва я даже не могу сфокусироваться; оно красное, очень красное, и я думаю –
– Извини, не спал ночью. – Я узнаю взгляд человека, привыкшего к бессоннице, эту полную пустоту в глазах. До того как мы со Скаем начали жить вместе, я был такой же.
– Я тоже.
– Ну так как у тебя дела, сынок? – Он ведет себя расслабленно и дружелюбно, как будто мы только что пересеклись в супермаркете.
– Неплохо, спасибо.
– Наверное, уже окончил школу? В колледже?
– Да. Рядом с Филадельфией.
– Материк.
Он снова гладит кусок войлока и замечает мой взгляд.
– Мне просто нравятся ощущения, когда я его трогаю. Как это называется… текстура? Вот по ним я скучаю – по текстурам. Их тут не очень много. Бетон, цемент, пластик… А, еще жижа. Это еда. Ничего из живого мира. Ни дерева, ни воды, ни песка. Все это время я касался этих вещей, принимая их как должное. Никогда не думал, что буду так по ним скучать. Через месяц меня отправят в тюрьму особого режима. Говорят, там будут только камни снаружи и бетон внутри. И пальцы всегда будут чувствовать только эти две текстуры. А, три – еще собственную кожу.
Я наблюдаю за красной тканью в его пальцах. И думаю, чего еще могли касаться эти руки.
– Вы никогда не думали, что вас могут поймать?
– Мы можем поговорить обо всем этом позже, – мягко произносит он. Я краснею, как будто меня подловили. – Со жвачкой легче думается.
Я подскакиваю и вытаскиваю из кармана смятую пачку долларовых купюр. Они почему-то влажные. Сбоку на вендинговой машине вмятина – ее кто-то пинал. Она прикована цепью к стене. У меня так жутко трясутся руки, что я еле-еле впихиваю скомканные банкноты в щель. Они снова вылезают со злобным жужжанием. Но наконец снизу вываливается огромная пачка коричной жвачки.
– Полагаю, у тебя есть вопросы, – говорит мистер Пеллетье. Запах корицы наполняет всю комнату для свиданий, и я почему-то думаю о девчонках на школьных танцах. А потом о бочках из-под масла.
Элтон ждет, терпеливо наблюдая за мной, как будто понимает мои эмоции и сочувствует.
– Я хотел спросить, откуда он взялся. Нат. Кто он?
– Он мой сын, – тихо произносит Элтон.
– Его группа крови говорит об обратном.
– Просто его мать не могла позаботиться о нем. Наркотики, понимаешь? А я хотел ребенка.
– А сама… мать… Она просто отдала его вам?
– Что же ты хочешь этим сказать? – с улыбкой спрашивает Элтон. – У тебя много вопросов. И у меня много вопросов. – Его пальцы поглаживают войлок. Уже быстрее. – Спасибо, сынок. За то, что пришел меня повидать. Ты как будто вернул мне частичку его.
Я понимаю, что он имеет в виду, потому что чувствую то же самое. Он вернул мне Ната. Я знаю, что на самом деле между ними нет родства – хоть и по-прежнему вижу своего друга в седеющем золоте волос рыбака и голубизне ласковых глаз. В его смехе слышится тот же оттенок сомнения, как и у сына, – как будто он сделал что-то, а теперь стесняется. И то, как он произносит мое имя… Это так больно, но я хочу еще: столько, сколько возможно.
