Вечером по всем спутниковым каналам объявили: Скай Монтегю мертв. И только тогда я позволил себе поверить в это.
Затерялся в море. Романтическая смерть, он бы оценил. Я бы предпочел, чтобы Скай умер от чего-нибудь типа чесотки. Я в красках представляю себе это: вокруг бескрайнее море, синее и холодное, и оно стискивает его все крепче, затягивает все глубже в свои владения. Интересно, составляют ли теперь его останки компанию той, последней женщине из бочки. Лежат ли они на дне океана вместе.
Может, для него это действительно самое то – такая смерть.
Лодка Ская называлась «Гавань». Никак не мог отделаться от своей первой книги.
Я покупаю банку пива в автоматической вендинговой машине, когда она проезжает мимо. Полагаю, у меня на карте осталось совсем немного – но я, в конце концов, праздную.
Рукопись «Гавани и кинжала» лежит на соседнем сиденье, перевязанная резинкой и аккуратно упакованная в пищевую пленку. Сверху лежит его письмо в отдельном файлике. Каждый раз, когда поезд поворачивает, я слышу шуршание страниц, как будто книга перешептывается сама с собой.
Я сохранил ее. Разумеется, сохранил! Иногда я заставляю себя перечитывать ее, чтобы огонь в душе не угас. Эта боль. Нужно постоянно подкармливать ярость, иначе она рано или поздно умрет.
У меня в чемодане есть и печатная версия «Гавани и кинжала». Она может понадобиться для сверки. Но именно рукопись не дает мне покоя. Все эти безумные зеленые исправления, потрескавшиеся островки замазки, скрывающей первоначальные, переделанные идеи Ская. Иногда я думаю ее соскоблить, чтобы посмотреть, что там.
После «Гавани и кинжала» он писал другие книги. Мне кажется, люди их покупали только потому, что им очень сильно понравился его чертов первый роман. Он подарил Скаю ключ от всех дверей. Ему удалось всех убедить, что он писатель, хотя он всего-навсего вор. Я чувствую, как мои руки сжимаются в кулаки.
– Пошел к черту,
Женщина в соседнем ряду испуганно на меня оборачивается, и я понимаю, что пробормотал это вслух. Луч розового света проходит через весь вагон и через женщину, окружив ее голову нимбом всех оттенков летнего заката.
Наконец-то я завершаю свое путешествие, которое начал тридцать один год назад. Я еду в Свистящую бухту, чтобы убить Ская. Конечно, тогда я этого не сделал. Мне удалось добраться лишь до Нью-Йорка, прежде чем я растерял всю храбрость. Я сошел с поезда и поехал обратно в Филадельфию. Какая-то часть меня всегда радовалась, что я так поступил. Но другая ненавидит за трусость.
С новыми поездами на магнитной подушке поездка занимает в два раза меньше, чем когда мне было семнадцать. Но маршрут тот же: поезд до Портленда, автобус до Кастина, а потом такси.
– Приятно снова повидаться, – говорит водитель, что добавляет нереальности всему происходящему. Ему не больше двадцати – наверное, принял меня за кого-то другого. Я вижу, что на маленьком экранчике на приборной панели играет сериал. Он что, с телевизором разговаривает? Наверное, очень тоскливая работа.
Я ожидал, что все будет как-то по-другому: холмы не такие зеленые, дом не такой опрятный и идеальный. Но Свистящий коттедж выглядит точь-в-точь как раньше – такой же белый, как и сидящая на нем чайка. Изменился я.
Меня высаживают из машины прямо у дороги. На этом самом месте я нашел полароид с девочкой Эбботов.
Я пытаюсь прислушаться к своим ощущениям, пока поднимаюсь по холму (это оказывается тяжелее, чем раньше, – тут разница становится заметной). Но они сообщают мне лишь то, что я вспотел и еще, может, чуть-чуть голоден. Важные моменты иногда бывают такими. Ты ждешь взрыва эмоций, но на самом деле просто хочешь вкусняшку.
Войдя на кухню, я прислоняюсь к стене и тяжело дышу.
Я чувствую пробуждение шестнадцатилетнего себя. Путешествия во времени! Начинает темнеть, но я не включаю свет. В окне вижу заходящее солнце – медный шарик над морем. От усталости все конечности наливаются свинцом. Это был долгий день, и я иду в спальню, касаясь стен кончиками пальцев. Мне нужно привыкнуть к дому.
Наверное, я мог бы лечь в хозяйской спальне, но не хочу. Это комната родителей. Они оба давно умерли, но все равно преследуют меня почти повсюду. Или мне кажется?
Комната меньше, чем я помню. В ногах односпальной кровати лежит мягкое голубое одеяло. Я открываю свою бойницу. Ограничители, которые установил отец много лет назад, давно сняли. Я вдыхаю ночной воздух и жду. Море тихо шепчет. Звучит как шелест страниц. Кричат тюлени. Я облизываю палец и проверяю ветер. Восточный.
Через несколько секунд слышится звук – высокий и скорбный. Камни поют, и я наконец чувствую себя дома. Я какое-то время слушаю, несмотря на усталость. И думаю:
