Катя подняла руки, медленно развернула их ладонями вверх, внимательно осмотрела кожу, ожидая увидеть следы, ожидая почувствовать боль там, где раньше были глубокие синяки, рубцы от грубых верёвок, впивавшихся в запястья, ощущая, что память тела должна быть сильнее, чем эта стерильная чистота, чем эта пустота, оставшаяся вместо шрамов.
Но ничего не было.
Ровная, гладкая кожа, как будто её никогда не касались грубые пальцы, как будто её никогда не тащили по полу, как будто не было этих проклятых наручников, которые сжимали её запястья, врезались в кожу до боли, лишали даже этой жалкой иллюзии свободы.
Она разжала пальцы, снова сжала их в кулак, потом медленно провела ладонью по предплечью, пытаясь найти хоть малейшую шероховатость, но под пальцами только привычная, живая ткань, не затронутая прошлым.
Потом посмотрела на ноги, где ждала увидеть тонкие полосы от верёвок, следы от ударов, тёмные пятна, напоминающие о том, что они делали с ней, как её заставляли идти, как швыряли на пол, как прижимали к холодной поверхности, но всё, что она видела, было её собственное тело, чистое, безупречное, не хранящее ни единого доказательства её боли.
Она провела пальцами по шее, туда, где должны были остаться следы от чужих рук, от грубых хваток, от того, как её толкали, как держали, как заставляли замолчать. Там тоже ничего не было.
Как будто всё стерли. Как будто её страдания действительно существовали только в её голове.
Она закрыла глаза, пытаясь вспомнить, как всё это было, пытаясь снова пережить тот момент, когда кожа рвалась, когда она чувствовала боль, когда её тело было не просто её, а частью чужой игры, частью чужого развлечения, но чем сильнее она старалась ухватиться за эти воспоминания, тем быстрее они ускользали, превращаясь в расплывчатые образы, в размытые тени, в нечто призрачное, неосязаемое, похожее на плохой сон, который невозможно ни доказать, ни показать.
– Я точно помню камеры, – её голос был хриплым, едва слышным, неуверенным, словно даже в нём появилось сомнение, словно даже собственное сознание больше не хотело держаться за эти образы, стирая их вместе с каждым ударом сердца.
– Я слышала Голос, – она уставилась в стену, глядя сквозь неё, пытаясь ухватиться за мысль, которая с каждым мгновением становилась всё менее осязаемой, но она знала, она помнила этот механический голос, звучащий из динамиков, отдающий приказы, объявляющий новые испытания, заставляющий их делать то, от чего сжималось сердце, от чего холодела кожа.
– Они заставляли нас…
Она осеклась. Её губы приоткрылись, но она не смогла закончить фразу, потому что в воздухе висела гулкая, плотная тишина, давящая, бесконечная, заполняющая собой всё пространство, напоминая, что теперь этих слов больше нет, что теперь в них больше никто не верит.
Она посмотрела на свои руки, затем подняла голову и посмотрела в потолок, как будто там, где-то за этими идеально белыми, чистыми стенами, был кто-то, кто видел всё это, кто мог подтвердить её слова, кто мог сказать, что это было не её воображение, не игра её больного разума, а реальность, настоящая, жестокая, такая, какую она пережила, но теперь она знала – никто не скажет.
Теперь нет ничего. Только слова, в которые никто не верит.
Катя сделала несколько шагов, едва ощущая, как ноги касаются пола, как тело больше не принадлежало ей, а стало лёгким, пустым, чужим, двигавшимся по инерции, без цели, без смысла, без желания остановиться или идти дальше. Вокруг не осталось ничего, что могло бы напомнить о прошлом, что могло бы подтвердить, что всё, что она пережила, действительно существовало.
Что боль, страх, кровь, холод стен, крики тех, кто уже никогда не выйдет наружу, были чем-то большим, чем просто порождение её разрушенного сознания. Белые стены, белый потолок, белый пол, чистая постель, аккуратно сложенное покрывало, воздух, пропитанный стерильностью, который не оставлял в себе следов прошлого, а значит, не давал права на память.
Она подошла к окну, медленно подняла руку, провела пальцами по стеклу, чувствуя, как холод поверхности просачивается под кожу, но не даёт облегчения, не делает её ближе к реальности, не возвращает того, что было потеряно. Гладкая прозрачная поверхность отделяла её от мира, который продолжал существовать, который не заметил её исчезновения, который не остановился ни на секунду, чтобы оглянуться назад, чтобы зафиксировать момент, когда одна жизнь была стёрта из его структуры, превращена в ошибку, в диагноз, в случай, который можно объяснить медицинскими терминами и забыть.
Во дворе под окнами кто-то смеялся, бегали дети. Их тонкие голоса пронзали воздух, наполняя его беспечностью, необратимой, пугающей лёгкостью, в которой не существовало прошлого, только настоящее, наполненное игрой, движением, светом.