Катя не отрывала глаз от экрана, но уже не видела мелькающих кадров, не слышала голосов, которые раз за разом повторяли одно и то же, превращая её историю в медицинский случай, в пример клинического помешательства, в трагикомедию, которую теперь обсуждали по телевидению так, будто она была написана сценаристами для очередного документального расследования.
Её жизнь, её страх и её боль теперь стали диагнозом, категорией в справочнике психиатрических отклонений. Её мысли – не воспоминаниями, а симптомами, а её попытки объяснить, что всё это было правдой, только усиливали уверенность врачей в том, что она действительно больна.
Она смотрела, как её лицо в записи на экране превращается в чужое, в образ, созданный журналистами, в маску убийцы, которую теперь будут видеть миллионы, но не могла позволить этому чувству захватить её, не могла просто сидеть и ждать, пока реальность сожмётся вокруг неё в этой белой палате, пока за ней окончательно закроется дверь, за которой больше никогда не будет слышно её настоящего голоса.
Она чувствовала, как её дыхание становится сбивчивым, как пальцы сжимаются в кулаки, как по телу разливается ледяное отчаяние, но заставила себя подняться, заставила двигаться, потому что если она остановится сейчас, если позволит этой лжи заполнить её сознание, то уже никогда не сможет выбраться из неё.
Подойдя к двери, она подняла руку и постучала. Страх и ярость мешались в её движении, заставляя стук получиться резким, настойчивым, слишком громким для этой стерильной тишины, в которой должна была существовать её новая, покорная версия. Она знала, что за ней наблюдают, что её поведение фиксируется, что каждый шаг становится частью досье, которое заполняют её лечащие врачи. Но ей было всё равно.
Дверь открылась почти сразу, будто её ждали.
Вошла врач – женщина лет сорока, ухоженная, собранная, одетая в светлый халат, который подчёркивал её профессиональный статус, в мягкую, чуть приглушённую улыбку, предназначенную для тех, кого необходимо успокоить, кому не стоит давать слишком много пространства для размышлений. Она держалась с той отточенной заботой, которая заучивается годами работы с пациентами, с теми, кто привык сомневаться в себе, кто уже научился задавать вопросы только про себя, но не произносить их вслух.
– Катя, ты снова переживаешь?
Её голос прозвучал ровно. В нём не было ни капли сомнения, как не было ни попытки разобраться, ни желания услышать то, что сейчас скажет пациентка, потому что она уже знала, что услышит. Знала, какие фразы повторятся, знала, как они должны звучать, и знала, как на них реагировать.
Катя судорожно вдохнула, пытаясь удержаться, подавить эмоции, но не смогла, потому что молчать было невыносимо. Потому что допустить, чтобы её правда исчезла бесследно, означало принять этот диагноз, согласиться, что она действительно больна. Что она действительно выдумала всё, что с ней произошло, что Голос, комнаты, кровь, страх, выбор между чужой и собственной жизнью – это всего лишь химия в её голове, всего лишь ложные воспоминания, которые можно стереть, если подобрать нужное лечение.
– Вы должны меня выслушать! – её голос сорвался, стал резче, чем она хотела, но она не могла больше говорить спокойно. – Это всё было реально! Голос, задания, пытки, люди, которых убили! Вы должны найти их, проверить, выяснить, что произошло на самом деле!
Врач слегка наклонила голову, сохраняя выражение лёгкого сочувствия, делая вид, что действительно слушает. Но Катя видела, что перед ней уже закрыли дверь, а её слова не доходят. Что они превращаются в пустой поток, который можно просто переждать, прежде чем снова заговорить своим тоном, прежде чем снова вернуть её в рамки объяснений, которые здесь были признаны единственно возможными.
– Ты говоришь это каждый день, – произнесла врач мягко, почти ласково, но в этом тоне читалась та непоколебимая уверенность, с которой ломают чужую волю. – Но всё, что ты помнишь – лишь защитный механизм психики. Твой разум просто создал этот мир, чтобы оправдать твоё преступление.
Катя покачала головой, но не потому, что хотела возразить, а потому, что не верила в то, что эти слова звучат снова, что они произносятся с той же безупречной холодностью, с тем же выражением лица, которое не менялось уже много дней, не менялось с того самого момента, как её сюда привезли.
– Нет! – она сделала шаг вперёд, чувствуя, как внутри неё что-то сжимается в тугой ком, как подступает та ярость, которую она не могла сдерживать, потому что она была единственным, что ещё держало её на поверхности. Единственным, что ещё не дало ей раствориться в этой белизне. – Камеры! Они записывали всё! Во время эксперимента, во время заданий! Где эти записи?! Вы должны их найти!
Она дышала тяжело, судорожно, ощущая, как по спине пробегает дрожь, но врач не отреагировала, только продолжала смотреть на неё с лёгким терпением, с тем выражением лица, которое говорит, что пациентка сейчас разыгрывает привычный сценарий, который скоро закончится.