– Где те, кто ставил на нас ставки? Кто смотрел эти трансляции?! Найдите их! – Катя сжала пальцы, с трудом удерживаясь от того, чтобы не схватить её за рукав, чтобы не встряхнуть, не заставить услышать себя, не заставить выйти из этого равнодушного состояния, которое убивало её быстрее, чем любые лекарства. – Это был не просто бред в моей голове! Это было реально!
Она увидела, как врач вздохнула, медленно подняла руку и посмотрела на часы, будто оценивая, сколько времени ей ещё придётся уделить этому разговору, прежде чем он исчерпает себя, а пациентка снова устанет. Прежде чем эмоции снова угаснут, превратив её в тихую, сломанную фигуру, которая через пару часов снова сядет перед телевизором, снова услышит свою историю с экрана и снова не сможет ничего изменить.
Катя чувствовала, как стены начали сжиматься, как каждое слово, сказанное сейчас, только приближает тот момент, когда она останется одна. Когда дверь снова закроется, и больше некому будет кричать, потому что её голос, каким бы громким он ни был, здесь ничего не значит.
Катя смотрела на врача, но уже не видела перед собой человека, не различала его черт, не могла даже зафиксировать его взгляд. Потому что мир вокруг начал рассыпаться на части, теряя очертания, превращаясь в белый шум.
Он не давал ничего, кроме липкого осознания того, что всё, что она пережила, всё, за что она цеплялась, всё, что держало её здесь, больше не существовало, а значит, бороться больше не за что, кричать больше некуда, доказывать больше нечего, потому что те, кто стояли перед ней, уже вынесли приговор, уже приняли единственно возможную версию произошедшего, в которой она – не жертва, а убийца, не выжившая, а сумасшедшая, не человек, а патология, поддающаяся корректировке медикаментами и долгими сеансами терапии, после которых воспоминания должны рассыпаться, как истлевшая бумага, оставляя за собой только пустоту.
Она хотела закричать, но в горле застрял ком. Спазм сдавил её дыхание, лишив возможности произнести хоть звук, сделав её голос не более чем слабым шумом, который растворился в этой стерильной, белой тишине. Всё в ней сопротивлялось, всё внутри стонало в агонии, но слова, которые раньше были оружием, теперь оказались бессмысленными, потому что никто не собирался их слушать. Никто не был готов услышать то, что не вписывалось в установленную систему, потому что каждый в этой комнате уже знал, что перед ним не жертва, не свидетель, не человек, прошедший через ад, а просто пациентка, чьё сознание, согласно всем официальным заключениям, не выдержало реальности и создало для себя иллюзию, от которой её теперь следовало избавить.
– Вы врёте… – её голос дрожал, не потому что она сомневалась, а потому что с каждой секундой осознавала, что всё, что она скажет, больше не имеет веса. Что любое её слово лишь подтверждает их версию, что чем больше она говорит, тем глубже её погружают в этот диагноз, в этот безупречно выстроенный мир, в котором её правда не существует.
Врач смотрела на неё с тем же терпением, с той же бесконечной заботой, но теперь она казалась издевательской, неестественной, потому что за ней скрывалось не сочувствие, не попытка помочь, а уверенность в её поражении. Перед врачом была не Катя Громова, прошедшая через ад, а просто пациентка, чей бред необходимо развеять, чьи слова нужно обесценить, чья память должна быть переписана.
– Нет, Катя, – врач качнула головой, и её голос звучал почти с материнской жалостью, но именно это делало его невыносимым, потому что за этой жалостью не было ни капли веры, ни секунды попытки вглядеться глубже, ни доли сомнения в правильности вынесенного диагноза. – Ты сама придумала этот кошмар. Это твой мозг. Твоя защита.
Что-то внутри Кати оборвалось, как тонкая нить, которая до последнего держала её на грани, не позволяя рухнуть, не позволяя сломаться, не позволяя поверить в то, что она действительно сошла с ума, но теперь даже эта нить, даже этот слабый мостик между её памятью и реальностью, который она пыталась удержать, был перерезан.
Она внезапно перестала дышать, потому что в груди словно не осталось воздуха, потому что всё вокруг сжалось, сдавило её рёбра, выдавило из лёгких кислород, превратив её в пустую оболочку, которой больше нечем было наполняться.
Всё стерто. Не просто забыто, а вычеркнуто из реальности, как будто никогда и не существовало, как будто её воспоминания – лишь испорченная плёнка, которую можно легко заменить на другую, стерев лишние детали, переписав сюжет, изменив кадры, заменив события новой историей, официальной, утверждённой, одобренной всеми, кто теперь контролировал её прошлое.
Её руки медленно опустились, пальцы разжались, дыхание стало ровным, но не потому, что ей стало легче, а потому, что теперь не было смысла в протесте, не было его в сопротивлении, не было и в словах, потому что её самой больше не существовало.
Она смотрела перед собой, но ничего не видела. Она проиграла.