Кадры снова сменялись, показывая ту же хронику событий, но теперь в ней появлялись новые детали, незначительные, но продуманные так, чтобы ещё глубже вбить в сознание зрителей единственную возможную версию произошедшего. Полицейские, ведущие её через коридоры дворца, лицо, застывшее в странной гримасе между отчаянием и яростью, руки, сжатые в кулаки, губы, что-то шепчущие. Но в эфире не было её слов, только изображения, выхваченные из контекста, показанные в том порядке, в котором они должны были создавать нужный эффект.
Она видела себя глазами этих людей, глазами тех, кто смотрел этот эфир, и понимала, что ничего, что она скажет, уже не будет услышано, потому что её голос растворился в этом потоке, выверенном монтаже, в этой новой реальности, где она стала центральной фигурой истории, которую создали без её участия, в которой не было её боли, не было того, что происходило по-настоящему.
Теперь был только этот образ – обезумевшая невеста, бросившаяся с оружием на собственного жениха и его отца, совершившая убийство перед сотнями свидетелей, а потом пытавшаяся оправдать себя сказками о жестоком эксперименте, о тайных играх и смертельных испытаниях, в которые никто не поверил, потому что их просто не существовало.
Она медленно опустилась на кровать, продолжая смотреть в экран, но больше не видя его, потому что в голове стучала одна мысль, одна единственная, повторяющаяся снова и снова, настойчиво, сдавленно, отчаянно – никто не поверил, никто не поверил. Никто не поверит.
Катя не моргала. Взгляд её оставался прикованным к экрану, но глаза не отражали ничего, кроме глубокого, разъедающего осознания того, что правда, которой она держалась, больше не принадлежит ей, что её слова превратились в пустой звук, не оставивший ни единой трещины на выстроенной кем-то картине. Ведущая закончила говорить, пауза длилась всего секунду, но этого было достаточно, чтобы ещё больше подчеркнуть неизбежность происходящего, чтобы дать зрителю осознать сказанное и подготовиться к следующему удару.
Голос следующего оратора был иным – не таким холодным, как у диктора, но от этого не менее безразличным. Сухая, отточенная интонация эксперта, человека, который привык объяснять, анализировать, разбирать события на факты и подавать их в удобной, легко усваиваемой форме.
– Следствию не удалось найти ни одного подтверждения этим заявлениям. Камеры наблюдения не зафиксировали ничего, кроме самого нападения. Другие участники, о которых говорит Громова, не существуют. Никаких следов, которые могли бы указывать на проведение подобных экспериментов, не найдено.
Голос выдержал небольшую паузу, давая зрителям возможность осмыслить сказанное, а затем продолжил с той же бесстрастной уверенностью:
– Более того, проверка, проведённая в особняке Петра Клюева, который Громова называла местом проведения так называемого эксперимента, не выявила никаких признаков подобной деятельности. В доме не обнаружено помещений, соответствующих описанию подозреваемой. Нет следов постороннего пребывания, нет камер наблюдения, записей или технологического оборудования, которое могло бы свидетельствовать о каком-либо контролируемом воздействии на участников, о которых она говорит. По словам обвиняемой, она узнала местоположение этого дома только после того, как покинула его стены, но на данный момент не существует ни одного факта, подтверждающего, что в особняке Клюева происходило нечто выходящее за рамки обычной частной жизни.
Катя даже не вздрогнула.
Эти слова звучали, как камень, падающий в колодец, уходящий глубоко вниз, в темноту, не оставляя даже всплеска. Их произносили медленно, чётко, позволяя каждому зрителю ещё раз убедиться в том, что сомнения неуместны, что следствие провело проверку, изучило материалы, проанализировало всё доступное, вынесло заключение, которое теперь нельзя оспорить.
Второй голос, другой эксперт, тот же уверенный тон, не оставляющий места эмоциям:
– Всё говорит о том, что девушка находилась в состоянии психотического расстройства.
Катя знала, что должно было последовать дальше.
Этот голос больше не принадлежал кому-то конкретному, он стал единым потоком, превращался в новый фон её жизни, подменяя реальность, отсекая лишнее, превращая её в историю, которую перескажут, в случай, который изучат, в пример, который будут приводить, но в котором не будет её самой.
Экран мигнул, показывая её прошлое, то, каким его должны были запомнить зрители.
Фотографии менялись, заполняя эфир подготовленными образами, которые теперь не имели к ней никакого отношения. Улыбающаяся студентка, девушка в белом платье, мечтательный взгляд, застывший в объективе камеры, лёгкая, почти наивная улыбка, отражающая ту, кем она была, но кем больше не является.
Эти кадры не отражали правды, но теперь именно они становились её официальной предысторией. Девушка, которая когда-то училась, строила планы, жила своей жизнью, теперь была другой. Теперь её лицо – лицо убийцы.