Валентина, запинаясь на каждом втором слове, перескакивая с мысли на мысль, начинала своё объяснение, которое стремительно превращалось в нечто среднее между отчётом агента под прикрытием и исповедью человека, пережившего три мировых войны подряд.
– Понимаешь… – начала она, судорожно взмахнув руками, словно пыталась разогнать собственную дурь. – Я сама сюда сбежала! От них! Но теперь понимаю: они всё равно меня нашли!
Павел моргнул, цепляясь за реальность из последних сил.
– Меня ищут… – Валя судорожно сглотнула. – Не просто ищут… охотятся! Межгалактическая полиция! С карательными отрядами! С аппаратами для переработки биологических объектов в удобрения! – голос её взлетал всё выше, приобретая интонации истерической рекламы чудо—пылесоса.
Павел молчал, судорожно сглатывая, словно примеряя на себя роль этого самого биологического объекта.
Валентина, увлечённая собственной катастрофой, понеслась дальше:
– Я нарушила протоколы! Все! Их там двадцать семь с половиной! Я считала! А Жука… – она замялась, чувствуя, как во рту пересохло, – она всё слышит! Она всё видит! Она… контролирует радиосигналы! Перехватывает тревоги! Они уже здесь! Уже на подходе!
Павел побледнел, пакет с вещами начал мелко дрожать в его руках, словно у него завёлся собственный нервный тик. И тут, словно почувствовав, что абсурд недостаточно густой, в разговор бодро встряла Кляпа:
– Валюша, не забудь упомянуть про телепортацию мозга! Пусть сразу знает, что возможно перемещение извилин в пространстве без предупреждения!
Валентина, запинаясь, быстро выдохнула:
– И… ещё… у них… есть устройство для телепортации мозга! – сказала она и тут же поняла, насколько глупо это прозвучало, но было уже поздно: поезд идиотизма нёсся по рельсам без тормозов.
Павел шумно сглотнул. Его лицо постепенно переходило через все стадии отрицания: от лёгкой растерянности к тихой тревоге, затем – к выражению открытого ужаса, характерному для людей, случайно попавших на приём к шаману с бензопилой.
Кляпа не остановилась:
– Отлично, теперь скажи ему про сборку тела после разборки! Это же самое сочное!
– Они… могут… – Валя дернулась всем телом, – разобрать меня на молекулы… и потом собрать… ну, не совсем правильно… там, где нога должна быть, будет… – она замялась, глядя на Павла с безнадёжной мольбой, словно умоляя простить её за то, что её кости и внутренности вот—вот окажутся не на своих местах.
Павел, не шевелясь, смотрел на неё глазами человека, который уже морально смирился с тем, что сейчас ему предложат вступить в религиозный орден из восьми ног и трёх подбородков.
И на этом фоне, как гвоздь в крышку здравого смысла, прозвучала новая реплика Кляпы:
– И, пожалуйста, Валюша, не забудь про проклятие старшего надзирателя Галактического архива! Без него картина будет неполной!
Валентина, запинаясь и задыхаясь, выкрикнула:
– И ещё есть проклятие! Настоящее! От надзирателя! Из архива! Он… они… в общем… все прокляты! – и её голос окончательно сорвался в истерический писк.
В комнате повисла зловещая тишина.
Павел стоял, обнимая свой пакет как родного, и молча осознавал: в сравнении с этим моментом, его прошлые переживания – поиск Вали, тревожные ночи, обзвоны – были всего лишь лёгкой прогулкой по солнечному саду.
Валентина отчаянно пыталась перехватить контроль над ситуацией, но чем больше она старалась сгладить свои слова, тем больше текст превращался в один длинный предсмертный крик разумного существа, осознавшего, что спасения уже не будет.
Комната дрожала от их напряжения, словно весь санаторий вот—вот должен был провалиться в другую реальность – ту, где неловкость, безумие и нежность сплетаются в одну великую человеческую трагикомедию.
Павел сидел рядом с Валентиной на краю её кровати так долго, что казалось – под ним вот—вот начнёт расти мох. Лицо его медленно перетекало из состояния лёгкого потрясения в глубокую задумчивость, как будто он одновременно пытался решить, на каком языке разговаривает Валентина, и не перепутал ли он случайно этаж санатория.
Он несколько раз открывал рот, словно собираясь сказать что—то важное, но каждый раз слова застревали где—то между языком и мозгом, который судорожно искал хоть какие—то инструкции на случай "непреднамеренного столкновения с апокалиптической истеричкой, страдающей космическим синдромом".
Павел моргнул, вдохнул, вновь набрал в грудь воздух, будто собирался прыгнуть с обрыва, и, наконец, осторожно, едва касаясь, взял Валентину за руку. Его пальцы сжали её дрожащую ладонь так нежно, будто он держал хрупкий новогодний шар, способный разлететься от одного неловкого вздоха.
Он долго молчал, гладя её пальцы кончиками своих, словно пытаясь передать через прикосновение ту уверенность, которую словами выразить не решался. Наконец, почти шёпотом, с той искренностью, от которой в горле першит, произнёс:
