– Я… я тогда и влюбился, Валюша. Не как положено по нашим инструкциям, не как колониальный куратор в объект мониторинга, а совсем по—земному. По—глупому, но по—настоящему. Я смотрел, как ты бьёшься в этой чёртовой жизни, как ты изо всех сил цепляешься за нормальность в мире, где нормальности уже не осталось, и понял – всё, пропал. Безнадёжно. Ты для меня стала чем—то вроде маяка в этом бесконечном идиотизме Вселенной. Не идеальной. Не отфотошопленной. Настоящей. Такой, какой я всю жизнь мечтал кого—то полюбить. Со всеми твоими страхами, глупостями, прыжками в шкаф и руганью на кофемашины.
Павел улыбнулся как—то действительно глупо, по—щенячьи, и добавил:
– Так что, Валюшка, если уж суждено было вселиться в кого—то ради великого чувства, то только в того, кто мог бы потом стоять перед тобой вот так, светясь, как новогодний идиот, и рассказывать тебе об этом без капли стыда.
Он наклонился ближе, почти шёпотом, но так, чтобы даже мёртвая герань в вазочке могла всё услышать:
– А сегодня, Валюшка… Сегодня наконец настал день великого торжества. Миссия, над которой корпели лучшие умы планеты Кляпы, завершилась. Сегодня ты… – он сделал многозначительную паузу, отчего старая люстра сдавленно вздохнула в пыльной истерике, – зачала потомка!
Валентина широко распахнула глаза, в которых одновременно поселились ужас, обида и такое безысходное непонимание, что любой преподаватель биологии расплакался бы, бросив свой журнал в мусорную корзину.
Дрожащей рукой она вцепилась в свой живот, словно тот мог немедленно выдать ей справку о состоянии текущего абсурда. Глаза метались в поисках хоть какого—то доказательства происходящего, хоть какой—то щелочки нормальности, через которую можно было бы сбежать обратно в унылую реальность.
Губы Валентины дрожали, дыхание перехватывало от слов, которые так и не решались сложиться в вопросы. Наконец, она, с той осторожностью, с какой глухарь пробует на язык подозрительную ягоду, шёпотом, на грани слышимости, выдохнула:
– Как… это вообще возможно?.
Внутри головы, где до этого только изредка попискивала Кляпа, раздался долгий, смачный виртуальный вздох. И следом – тяжёлый, театральный стон, полный той обречённой усталости, какой обычно дышат преподаватели вечерней школы:
– Ну ты и темнота, Валя! Честное кляповское слово, с тобой надо начинать не с объяснений, а с фундаментального курса «Биология для самых тупеньких». С картинками. И шутками. И видеоинструкцией.
Валентина только сильнее вцепилась в край ночной рубашки, не решаясь спросить, что за «видеоинструкцию» имела в виду Кляпа.
А Павел—Кляп, сияющий, вдохновенный, смотрел на неё так, будто прямо сейчас собирался вручить медаль «За доблестную зачатию в особо тяжёлых условиях».
Но вдруг он, на секунду позволив себе нежную улыбку в сторону Валентины, тут же сменил выражение лица на суровое и безапелляционное, будто только что вспомнил, что он тут, между прочим, большая шишка с межпланетными полномочиями. Его лицо вытянулось, осанка стала безупречной, в голосе появился тот самый интонационный металл, которым на родных планетах обычно объявляют начало масштабной чистки кадров.
– Согласно пункту девять тысяч семьдесят шесть Кодекса межпланетного кураторства, – начал он тоном заведующего отделом взысканий, наизусть знающего все регламенты, – за систематическое нарушение протоколов эмпатии, за превышение служебных полномочий, за бесчеловечное обращение с объектом и особенно – за крайнее проявление административной тупости, ты, Жука, немедленно освобождаешь занимаемую должность.
Говорил он спокойно, размеренно, с той особой хищной вежливостью, за которой стояла безжалостная радость хищника, уже вонзившего зубы в добычу.
Жука, до этого державшаяся как бронетранспортёр на параде, вдруг жалобно дёрнулась. Лицо, ещё минуту назад напоминавшее неприступную гранитную стену, пошло трещинами. В её глазах впервые за всё это время мелькнуло что—то живое – паника, искренняя, густая, размазывающая её каменную невозмутимость в тонкую жалкую кашу.
– Прошу… – выдавила она, ломая слова, как пластмассовые ложки в школьной столовой. – Прошу учесть стаж! Более пятидесяти лет без единого внепланового выгорания! Все проверки проходила! У меня ипотечный модуль! Его ещё восемнадцать земных лет выплачивать! И… и пенсионный возраст подходит, можно же дослужить без модернизации…
Валентина, которой ещё недавно хотелось спрятаться под кровать, чтобы переждать всё это безумие, вдруг ощутила, как внутри неё распустился какой—то странный, тёплый цветок. Она переглянулась с Павлом, и в их взгляде, абсолютно синхронно, вспыхнуло первое за весь этот фееричный кошмар настоящее злорадство.
Да, подумала Валя, может, это и не слишком благородно – радоваться чужой беде. Но, с другой стороны, когда тебя несколько месяцев пинали морально, эмоционально и физически, радоваться маленькой справедливости – это почти священный долг.
Павел—Кляп молча кивнул ей, как будто подтверждая этот немой союз.
