Валя, впервые за весь день почувствовав контроль над своим телом, подошла к зеркалу. Шаги были лёгкими, гибкими, полными той странной, рождённой где—то на складе свободы, о которой она раньше могла только мечтать, боясь даже признаться себе в этой мечте.
Отражение смотрело на неё с новой глубиной. Светло—серые глаза больше не были потухшими окошками в серую вселенную приличий. В них мерцало что—то дикое, живое, как у лесной кошки, которая только что научилась охотиться в одиночку.
Валя провела ладонью по щеке, как будто проверяя: действительно ли это она. Кожа отзывалась теплом. Мышцы под пальцами были живыми, полными силы, которую раньше они, казалось, только экономили для вечного сидения за отчётами.
И, глядя в эти новые глаза, Валентина вдруг тихо, почти шёпотом, но чётко произнесла вслух:
– Я поняла тебя. И я готова идти дальше. Но теперь – вместе.
Слова, вылетевшие из её уст, висели в комнате, словно свежая простыня на верёвке: колыхались от лёгкого сквозняка, пахли свободой и новой жизнью. И в этих словах уже не было ни страха, ни стыда, ни того панического желания спрятаться за серыми стенами прошлого.
Она говорила их Кляпе.
Той странной, нелепой, бесстыдной, блистательной сущности, которую ещё недавно считала врагом, паразитом, проклятием. А теперь… Теперь Кляпа стала чем—то вроде старшей, немного сумасшедшей сестры, которой, может быть, и нельзя доверять банковскую карту или отчёт по квартальной прибыли, но которой можно доверить самое главное – умение жить без оглядки.
Валя ухмыльнулась своему отражению. Улыбка вышла искренней, чуть кривоватой, но до краёв наполненной новым, тяжёлым, пьянящим чувством свободы, которая впервые наполнила её до самого основания души.
Теперь они были вместе. И мир, каким бы он ни был, точно уже никогда не станет прежним.
В этот самый момент, когда Валентина, стоя перед зеркалом, пыталась окончательно переварить бурю новых ощущений и собственную пугающую свободу, внутри неё тихо и как—то по—домашнему уютно прозвучал голос Кляпы.
Не дерзкий, не хохочущий, не капризно—диктаторский, как раньше, а мягкий, почти нежный, как будто Кляпа теперь разговаривала не с недоразвитой подопечной, а с равной, с напарницей по выживанию в этом странном, перегретом событиями мире.
– Спасибо тебе, девочка моя, – тихо произнесла Кляпа так, что даже Валя на мгновение замерла, будто прислушиваясь к эху внутри собственного сердца. – Ты меня поняла. Это редко кому удаётся…
На этих словах у Валентины внутри пробежала дрожь, будто кто—то лёгкими пальцами коснулся струн, которые она всю жизнь прятала под бетонными плитами приличия.
Но сладкий миг примирения длился недолго. Голос Кляпы, всё ещё мягкий, но уже обретший тревожные нотки, продолжил:
– Времени у нас почти нет. Жука приближается.
И тут даже у самой раскрепощённой, только что заново родившейся Валентины по спине пробежал холодок. Жука – это было не просто имя. Это было предупреждение, написанное на чёрной доске апокалипсиса жирными, неровными буквами.
– Если мы не докажем свою эффективность, нас утилизируют, – без обиняков добавила Кляпа.
Валя почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Утилизируют. Прямо так, без рефлексий, без права на прощальный кофе или горький пост в соцсетях. Превратят в серую, безликую массу, где не будет ни страха, ни свободы, ни даже той хулиганской искры, что только что родилась в её душе.
И тогда в голове у Валентины что—то щёлкнуло. Щёлкнуло с такой звонкой ясностью, как иногда бывает в особо тяжёлые понедельники, когда осознаёшь, что до отпуска ещё сто лет. Бежать.
Не от себя – от этой чёртовой системы, от процедурных комнат, от Жуки и её канцелярских ножей под видом справедливости.
Бежать не просто чтобы спастись, а чтобы жить, чтобы сохранить то, что, чёрт побери, только—только начало биться внутри её измученного, затюканного тела.
Решение пришло стремительно, как запоздалый рефлекс на горячую плиту: она бежит. И не просто так, не как на физкультуре в школе, когда бегаешь только ради тройки. А бежит за свою новую жизнь. За их общую с Кляпой жизнь.
Но при этом, пока внутри неё зрела готовность к этому героическому рывку, Валентина позволила себе маленькую, почти детскую шалость: она показала отражению язык. Быстро, незаметно, словно говоря своему прежнему, забитому "я": "Сиди тут. Я пошла спасать нас обоих."
Отражение, будто поняв намёк, подмигнуло ей в ответ.
И, вскинув голову, Валентина почувствовала, как каблуки звенят о паркет. Мир вокруг, вчера ещё казавшийся непроходимым болотом, теперь трепетал, дрожал, манил.
Жизнь затаила дыхание, ожидая, когда новая Валентина сделает свой первый настоящий шаг.
Когда в голове раздался голос Кляпы, Валентина уже собиралась налить себе кофе. Едва прозвучали первые тревожные нотки, руки сами выпустили чашку. Она не упала – нет. В жизни Валентины даже предметы знали, что нужно падать тихо и незаметно. Кружка скользнула по краю стола, мягко перевернулась в воздухе и легла на пол, как на больничную койку, только с жалобным звоном.
