– Некоторые свои души теряют, – ворчала ведунья. – А ты, княжна, легко отделалась: ступила на ту сторону – и выбежала сразу. Конечно, морок будет виться, но ты не поддавайся – внимания не обращай и не бойся. Да, не бояться – вот что самое главное! А будешь страшиться – оно схватит за руку и утащит.
Знала бы Любомила, кого пыталась позвать Марья. Но не ее это дело. Даже княжеской ведунье не стоит говорить – иначе узнает кто-то еще, у стен-то в доме всегда были большие уши.
Марья взглянула в окно. С улицы несло морозом. Бр-р-р! Мерзкое время! Может, поддаться да сделать как боярыни – заделать окна слюдой, чтобы мороз ходил вокруг да около, стучался, а войти не мог. В тереме-то потихоньку укрепляли стены, готовились к заморозкам. Да и слюду совсем недавно привезли – купцы еще на той седмице к отцу ходили с поклоном и хвастались, мол, не страшна будет злющая метелица, если хорошенько подготовиться.
Марья тоже ждала зиму и потихоньку таскала из кухни то пшено, то репу, то рушник какой, то ножик. Все складывала в котомку: сверху – тряпье, снизу – снедь и позолота для размена. Не верилось Марье, что пир с чародеями пройдет хорошо. Да и отец ходил мрачнее тучи, а он ведь тоже что-то знал. Плохие вести ведь первым делом долетают до князя.
Если Совет не даст добро – сама отправится в дорогу. Только лучше заранее прознать про то, что творится на большаке, да про Лихослава. Как позвать его к скале, как переговорить да как – о, от этой мысли Марью коробило – освободить, если сторгуются. Мало ли что может случиться!
– Марьюшка! – в светлицу постучалась Вацлава. – Проснулась уже, лебедушка?
– Да, – отозвалась Марья. – Заходи, Вацлава.
Нянюшка принесла верхнюю рубаху, расшитую серебристыми нитями и багряными бусинами. Ни дать ни взять – сама Мокошь в царстве Мораны! Марья одобрительно кивнула и села на постели, позволив Вацлаве расчесывать волосы. Нянюшка с улыбкой начала перебирать пряди и вплетать в них алые ленты. Да, на Совете надо было сиять. Марья и в баню вчера сходила. Ох и натерли ее тамошние девки! Яростно, сильно, будто их самих обдериха[19]покусала. Растирали под паром докрасна, не жалея кожу, чтобы не старилась раньше времени и чтобы хворь всякая не приставала.
– Ох, ягодка, – приговаривала Вацлава, – лебедушка моя.
«Мертвая лебедь, мертвая!» – хотелось выкрикнуть в ответ, но Марья сдержалась. Все же нянюшка с заботой, с теплым сердцем готовила ее.
Марья догадывалась, что Вацлава хотела сосватать ее хоть боярину, хоть чародею. А что – тоже почетно с виду! Только Совету в лапы княжество передавать Марья не собиралась, поэтому в ту сторону даже не смотрела, а охочих отваживала сама. Не краса их манила, не стройный стан, а род Моровецкий да земли.
Хорс тем временем взмахнул накидкой изо всех сил – и раскинулась та накидка по небу. Запламенело оно, отблески заплясали на крышах детинца, да и наверняка – на посадских избах. Тут и Вацлава подоспела: уложила косу, помогла надеть верхнюю рубаху, украсила голову белоснежным, переливчатым кокошником с каменьями, а после посоветовала взглянуть на заморские мази, будто бы целебные и творящие красоту.
– Не купца[20]зову, – ответила Марья. – Хватит и того, что есть.
– Как скажешь, Марьюшка, – не стала спорить Вацлава, – как скажешь.
Марья осмотрела рукава, убедилась, что на ткани нет ни единого пятнышка, и довольно улыбнулась. Оставалось вплыть в трапезную лебедицей и сесть рядом с отцом.
Вацлава повела ее по терему, да с таким трепетом, словно там ее ждали не чародеи, а дружки жениха. Но ничего, нельзя винить нянюшку в этом – уж слишком сильно та желала услышать свадебные бубенцы. А может, показалось? Такой же морок, как и видения, преследовавшие Марью? Она невесело усмехнулась: так и с ума сойти можно.
Из-под дверей трапезной доносились шум и стук кружек. Уже пили и перемывали кости друг другу и соседям. Марья вздохнула: главное – не смотреть ни на кого и ступать ровно. Сердце билось бешеной птицей. Но ничего, не впервой.
Как только стража распахнула двери, Марья плавно пошла к отцу. Шум стих. Чародеи – кто с резами на лицах, кто с оберегами – уставились на нее. Оценивающе, неприветливо, с недоверием. Эх, как бы не задумали чего!
Таков уж был Совет – как зверь, готовый растерзать любого, кто не по нраву. Даром что в трапезной пахло хмелем, медом и мясом – никакая снедь не могла перебить запах тревоги. Он забирался в душу и травил ее.
– Ну вот и дочь моя, – радостно произнес отец, – княжна Марья!
Гости заулыбались, натянуто, неискренне. Марья прошла мимо, склонила голову перед отцом, улыбнулась и уселась рядом с ним. Лишь после ей удалось осмотреться внимательнее и… с трудом сдержать тяжелый вздох. Из всего Совета явились трое, чуть меньше половины.
