– Что дальше? – в ужасе спросил он. За дверью-то стояли другие чародеи из Совета. Пусть послабее, потише, но их слова что-то да значили.
– Они пытались на нас напасть, мы лишь защищались, – Пугач покосился на Дивосила. – И ты подтвердишь все, что я скажу.
«Ты действуешь, как Лихослав Проклятый! А еще вы очень похожи лицами», – вертелось в голове. Чутье кричало: рано, этот… человек до сих пор не пришел в себя. Может, это и не он вовсе, а темная сила в человеческим теле? Ведь и птенцов Пугач чуть не убил во время обряда, когда тянулся к чему-то божественному, стараясь уловить дыхание Велеса.
Выглядело как бред или оправдание. Что поделать, если сердце отчаянно желало верить во что-то светлое.
– Одного не понимаю, – пробормотал Дивосил, – зачем я-то тебе сдался?
– Это не мой выбор, – спокойно ответил Пугач. – Тебя приметили наши Матери, с них и спрашивай.
Тяжесть навалилась на плечи, будто кто-то сдавил их с нечеловеческой силой. Он никогда не считал себя кем-то достойным. Почему-то боги впутали его в безумие, где каждый выживший все больше сходил с ума. Возможно, Мокоши-матери и ее сестре, которую называли Темной Матерью, захотелось посмотреть, как долго продержится простой травник, если на него взвалить ношу из войны, власти и знаний.
Закончив возиться с телами, Пугач невозмутимо вытер руки о полавочник[44]Затем потянулся к мертвецам и подоставал оружие из-за золоченых поясов. Резные ножи да меч полетели на пол. Дивосила пробрало. Неужели Пугач понадеялся, что стражники поверят в нападение?
– Ну все, – он отряхнулся. – Сделай, что должно, травник.
А после прошел к дверям и распахнул их. Дивосил застыл в тревожном ожидании: еще немного – и польется людская злоба, что чернее колдовских теней.
Едва на улице посветлело, в дверь постучались. Марья не спала – она причесывала волосы гребнем и обдумывала свое решение.
– Заходи, – она развернулась к порогу.
Сытник приоткрыл дверь и проскользнул внутрь.
– Расскажи мне об обряде, – это была не просьба – приказ. Марья должна была знать, через что пройдет.
– Он начался еще до твоего рождения, – заговорил Сытник. – Каждый год в самую долгую ночь, ночь Великой Матери, оборотни и люди шли к подножью горы и окропляли камни с резами своей кровью. Это ослабляло чары, но не могло их снять. Тебе нужно добавить последнюю каплю, княжна.
– Точнее, – Марья внимательно смотрела на перевертыша, стараясь ничего не упустить.
– Разрежешь ладонь, проведешь по камням – и, почитай, готово, – он оставался невозмутимым. – Огонь и чужая кровь уже подготовили почву.
Выглядело просто, настолько, что аж не верилось. Марья повертела в руках гребень и призадумалась. В летописях про обряд упоминалось мельком – больше про деяния Лихослава и то, что княжество погрузится во мрак, если чародей вырвется на волю.
– Что бы ты сказал моему отцу, если бы я не приехала в Хортынь? – она покосилась на Сытника. Уж больно хотелось подловить его на вранье и потянуть за эту ниточку.
– Я бы сказал, княжна, что враг рвется в Черногорье и дальше, – перевертыш пожал плечами. – Мне пришлось бы вернуться в столицу и ждать.
Неудивительно. Никто не говорил о том Марье, но она догадывалась: если бы не упрямство предков и не жадность Огнебужских, давно бы заключили твердый мир на долгие лета, а не довольствовались бы огрызками жизни без войны. Шаткое перемирие – совсем не то, что спокойная жизнь, когда можно и торговать без преград, и пиры с иноземными гостями собирать не только в Гданеце, а и в других городах.
Сытник не врал. Он оставался верным князю, несмотря на собственные тайны и помыслы. Марья подбирала слова. В обещаниях, клятвах и проклятиях надо быть осторожной: вложишь неправильный смысл – и все разрушится, сработает по-иному.
– Если все так, как ты говоришь, я попробую.
Она отложила гребень и принялась плести косу. Выходило плохо: пряди путались, точно буйные змеи. Сытник делал вид, что не замечал – и правильно. Он не смел указывать Марье даже когда она была одета в простецкую рубаху.
– Ты не пожалеешь, – его голос стал неожиданно мягким. – Я бы советовал начать в полдень.
– Как скажешь, – тепло ответила Марья. – Буду ждать вас с Горыней.
Сытник понял намек и, поклонившись, вышел. Принял бы он отказ? Наверное, попытался бы уговорить. А может, заставил бы вернуться в Гданец и сам занялся бы поисками жениха, да поскорее, чтобы Марья родила ребенка. А его-то уговорить легче.
Нет, все-таки доверять Сытнику было страшно. То ли темнил, то ли недоговаривал, то ли еще что. Вот теперь сиди да думай. Откуда это чувство? Отчего она не желала верить, что обряд пройдет просто? С малых лет внушали: бойся Совета, не доверяй чародеям, не вертись возле их стражи и помни, как велика сила. А тут – всего-то ранить ладонь и провести рукой по камням. Не вязалось со старыми записями.
