Марья зло хмыкнула, сжав густую шерсть пальцами. Вот ведь какой люд в Хортыни! Стоило вскочить на перевертыша и запугать, чтобы начали относиться достойно! Ну ничего, она и без волка сильна. Моровецкая кровь потянула ее через лес в Черногорье, с ней, родной, Марья освободила Лихослава, а теперь несла не черную весть, а светлую, добрую – о конце войны.
За городом их ждал большак, но чародей свернул и побежал по широкому полю – туда, где засело чужое войско. Ноздри его раздулись, серая шерсть распушилась, ее словно стало вдвое больше. Волк ничуть не устал, наоборот – словно плясал на широких, крепких лапах.
Марья тряслась, ни жива ни мертва. Сердце кололо от волнения, ладони вспотели и скользили по шерсти, но она держалась с нечеловеческой силой. Нет уж, сдюжит, сдюжит княжна Моровецкая это путешествие! Навей не побоялась – не испугается и морозного ветра, что пытается скинуть ее с волчьей спины.
Вот уже и скала выступала с другого бока, и деревни сожженные появились вдали, темные, словно смолой залили. Гнилостный запах смерти вдарил в нос. Марья скривилась, да деваться некуда: сама напросилась.
Волк в несколько прыжков добрался до поселка, пробежал вдоль околицы, выдохнул, рыкнул – видать, тоже не понравился здешний воздух – и двинулся дальше, к перелеску, за которым прятался кусок большака, ведущего к Ржевице.
Марья замерла, на миг подумав, что Лихослав решил отдать ее на растерзание врагам. Сомнения вспыхнули в голове, но тут же пропали, уступив место потрясению – впереди, между перелеском и Ржевицей, показалось поле, засеянное мертвецами. Моровецкие витязи рядами лежали на земле, а за ними тянулись такие же ряды из вражьих воинов. Отвратное зрелище! Аж кровь застыла в жилах и, кажется, начала покрываться коркой льда.
Волк замедлился и выпустил из пасти волну пара, выдохнув:
– Вот и твое желання, княжна.
Темной змеей ползла неведомая хворь, наплывала тучей, да не по небу, а по земле, щедрой, кормившей не так давно. Милость ее сменилась гневом. Не потому ли, что эта земля больше не знала заботливых рук, которые сеяли зерна, срезали колосья с песнями и плясками, провожали ее в долгий зимний сон и встречали по весне?
Она, ржевицкая, выжженная, напоенная кровью, возвращала людям то, что они засеяли века назад. Она шла на витязей мором, что выкашивал всех поголовно, не считаясь ни с травниками, ни даже с женщинами, которые перематывали раны, кормили и поили воинов, пока те прятались от врагов.
Не сразу люди понимали, что происходит, отчего краснеет кожа, а душа пылает так, словно ее сжимают когти огневихи или ее сестер. А следом – удушающий кашель, озноб и скорая смерть. Слабые сгорали за лучину, сильные держались чуть дольше. Кто поумнее, выскакивал из землянок и прыгал в седло, стараясь спастись. Но бесполезно – слуги Стрибога несли погибель на крыльях, в наконечниках стрел.
Люди, лошади, верные псы – все падали при смерти. Не забыла земля и про перевертышей, что служили князю. Они сами выбрали долю, человеческую, не звериную, не Велесову, а значит – лежать им вместе с собратьями по оружию.
