Мор лютовал по обе стороны. Выкашивал не только витязей, но и ближайшие деревни, которые помогали им: кормили, одевали, поддерживали, умоляя богов о милости. Проклятье обходило стороной лишь дальние поселки, с отчаявшимися людьми, что просили Перуна сжалиться и поразить рати стрелами мира. Не могла Морана коснуться тех, кто был на ее стороне, не в этот миг.
Не было защиты от ее серпа, длинного, острого. Он настигал всех, кто готов был биться дальше и продолжать платить жизнями, едой, монетами, надеясь, что все окупится победой. Богиня мстила людям за отравленную злобой и кровью землю, за испорченное полотно сестры, за чародея, который сидел во тьме, порождая чудовищ, и за собственных детей. За
Их – уставших, искалеченных, пламенных – ждал покой. Как и эту землю. Выпустив яд, она заснет под толстым одеялом из крови и застывших вод. Умрет, чтобы однажды возродиться и нести людям радость, давая толстые колосья, спелые ягоды, огромные белые грибы и пахучие травы. Сколько пройдет, прежде чем для нее наступит пора Жизни? Не меньше века. А пока – сон.
Разрезав лезвием клубок нитей – сотню-другую душ, – богиня запела. Хриплый, полный боли и успокоения голос разнесся по полям и долетел до деревень волной. Морана убаюкивала людей, помогая им переправляться в иной мир чуть быстрее и легче. Обрывки этой песни слышали в каждом уголке обоих княжеств:
Проклятье едва касалось городов: хворь прокрадывалась в избы людей, готовых сражаться вместо ратников, даже если князь прикажет отступать. Отчасти их можно было понять: глупая людская гордость. К счастью, за пределами Ржевицы таких отчаянных родов было мало. В Гданеце – особенно, что позабавило богиню.
Впрочем, там уже давно каждый сражался сам за себя, а дети порой шли против целого рода. Тоже отчаяние, но с иным исходом: деревца пускали корни вдали от остальных и начинали новый род. Это было любопытно.
Перед отдыхом от долгой и тяжелой работы Морана решила заглянуть в Гданец, в княжеский терем. Мельком, одним глазом посмотреть на Мирояра Моровецкого, Пугача, своего верного слугу, и предателей-чародеев, что давно испытывали терпение богов. Поделом каждому!
Прежде чем улететь прочь, богиня бросила взгляд на травника, который так полюбился ее сестре. Глупый мальчишка, но подающий немало надежд. Душа его сияла, словно Хорсово лицо. Чудно так, с переливами. Будет жаль, если испортится со временем.
Неведомая хворь прошлась по Гданецу. Пощадив посадский люд, она напала лишь на чародеев, витязей и некоторых бояр. Князь приказал вынести мертвых через задний ход и соорудить погребальный костер, да такой, чтобы хватило всем.
Сожжение тел у вечевой степени непременно перетечет в тризну с игрищами и проводами старой жизни. Хорошо получится. Заодно и отвлекут народ от великого чародея и недавней битвы.
Громкие проводы отошедших радовали Дивосила. Людям не помешает попить горячего да погулять перед носом Мораны, мол, гляди, богиня, не возьмешь нас измором и морозами. Сам он не собирался смотреть на костер и провожать мертвых сбитнем и пирогами – куда больше Дивосила волновала болезнь, неведомая, пришедшая невесть откуда.
Он осмотрел десяток тел, от ушедших до умирающих, и понял: хворь походила на огневиху и отчаянно пыталась казаться ею. Но огневиха не жгла кожу докрасна, не выпивала человека изнутри за лучину. Ее не раз гнали заговорами, снадобьями и простым теплом.
Дивосил закопался в старые записи. Он палил свечи и всматривался то в одно полотно бересты, то в другое, пробегался очами по намалеванным травам, разбирал описания каждой хвори – и ничего похожего не находил. Неужели новая? Но откуда? От проклятого чародея или от врагов?
– Что ты такое, навьи тебя побери?! – рыкнул Дивосил. Зашелестела береста, упав с лавки на пол, зазвенело в ушах от недосыпа и усталости, заплясали тени от свечи по стене.
Хворь не коснулась деревень под стенами города, но крепко схватила детинец и особенно – чародеев. Поумирали в порубах все как один. Дивосил призадумался. Нет, Лихослав тут ни при чем. Видать, Совет отомстил напоследок – проклял всех, кто был связан хоть немного. Вот тебе и ответ. Проклятье всегда страшнее хвори. Не помогут тут травы да заговоры, хоть полынью обложи, в тесто заверни да на лопату клади, чтобы перепечь. На душу ложится, не на тело.
