– Полагаю, лучший пример – сам Крис. Он спортсмен, всегда в движении. И все же он ничего не имел против того, чтобы часами сидеть неподвижно только потому, что об этом просила Эмили. – Ким взяла картину, собираясь убрать на место, но потом вспомнила, зачем достала ее. – О-о, перфекционизм. Видите? – Она подошла к полотну, и Селена тоже, но увидела Селена лишь слои краски разных оттенков. – Должно быть, в течение нескольких месяцев Эмили переписывала руки шесть или семь раз. Говорила, что не может точно их изобразить. Я помню, как Крис, которому к тому моменту здорово надоело позирование, сказал ей, что ведь это не фотография. Но, понимаете, для Эмили было по-другому. Если она не могла нарисовать портрет так, как себе представляла, для нее это было неприемлемо. – Ким убрала картину на место. – Вот почему я оставила у себя это полотно. Эмили не захотела взять его домой. По сути дела, я видела, как она уничтожала некоторые работы, не удовлетворявшие ее, разрезая полотна или полностью закрашивая их. И я не могла допустить, чтобы подобное случилось с данным портретом, поэтому спрятала его, сказав ей, что его куда-то засунул один из сторожей.
Селена записала что-то в блокнот, а потом вновь взглянула на учительницу рисования.
– У Эмили была склонность к суициду. Скажите, последние несколько месяцев она не казалась вам чем-то подавленной, было ли заметно изменение в поведении?
– Она мне никогда ничего не говорила, – призналась Ким. – Она вообще мало разговаривала. Входила в класс и сразу принималась за дело. Но ее стиль изменился. Я считала это просто экспериментированием.
– Вы можете показать?
Последняя картина Эмили стояла рядом с мольбертом у больших окон художественного класса.
– Вы видели ее портрет Криса, – начала Ким.
На этом последнем полотне фон был красно-черным. И на этом фоне парил ухмыляющийся череп с белыми блестящими костями, сквозь пустые глазницы просвечивало ярко-голубое небо с редкими облаками. Из-за желтоватых зубов высовывался красный язык, совсем как взаправдашний.
Внизу Эмили написала свое имя. И озаглавила картину: «Автопортрет».
Приходящей уборщице Джордана, как и шести предыдущим, надоело вытирать пыль и пылесосить в комнатах среди кип бумаг, которые «ни в коем случае нельзя перекладывать», и она уволилась. Ну, по сути дела, она уволилась еще месяц назад, когда Джордан взялся за дело Криса, но совершенно забыл об этом. Вплоть до того вечера, когда он, просматривая свои записи, прилег на кровать и понял, что навязчивый запах исходит от его простыней.
Джордан со вздохом поднялся с кровати и осторожно сложил бумаги на комод, потом снял простыни с матраса, скомкал их и направился к стиральной машине. И, только проходя мимо Томаса, делающего домашнюю работу перед телевизором, где показывали «Колесо Фортуны», он сообразил, что, вероятно, следует забрать также постельное белье сына.
В общем, если бы Мария не уволилась, Джордан никогда не нашел бы «Пентхаус». Когда журнал оказался в куче простыней, Джордану оставалось только тупо пялиться на него.
Наконец он очнулся и взял журнал. Обложку украшала фотография женщины, чьи груди бросали вызов гравитации, а наружные половые органы были прикрыты биноклем, висящим на длинном ремне. Джордан со вздохом потер челюсть рукой. Когда дело касалось этой части воспитания, Джордан заходил в полный тупик. Как он мог требовать от сына, чтобы тот выбросил порножурнал, когда сам появлялся дома то с одной красоткой, то с другой?
«Если собираешься поговорить с ним, – сказал он себе, – то постарайся заставить Томаса слушать». Засунув журнал под мышку, Джордан вошел в гостиную.
– Привет, – сказал он, опускаясь на диван. Томас скорчился над кофейным столиком, перед ним лежал открытый учебник. – Чем занимаешься?
– Обществознанием, – ответил Томас.
Он смотрел, как сын аккуратно пишет в скоросшивателе печатными буквами, чтобы буквы не смазались. Левша – Томас унаследовал это от Деборы. Как и густые черные волосы, и разрез глаз. А вот обещание широких плеч и долгая линия спины – это точно от Джордана.
Очевидно, он также передал сыну здоровую похоть.
Вздохнув, Джордан достал журнал и швырнул его на скоросшиватель.
– Хочешь рассказать мне об этом? – спросил он.
Томас бросил взгляд на обложку.
– Не очень, – ответил он.
– Это твое?
– Учитывая, что здесь живем только мы с тобой и ты знаешь, что журнал не твой, то все совершенно очевидно.
Джордан рассмеялся.
– Ты слишком долго ошиваешься около адвокатов, – заметил он, потом, поймав взгляд Томаса, посерьезнел. – Как он оказался у тебя? – просто спросил он.
– Я хотел посмотреть, вот и все, – пожал плечами Томас. – Хотел узнать, на что это похоже.
Джордан взглянул на красотку с биноклем на обложке.
– Ну, должен сказать тебе, все на самом деле не так. – Он прикусил губу. – Фактически я могу рассказать тебе все, о чем ты захочешь узнать.
Томас покрылся нежным розовым румянцем.
– Ладно, – согласился он. – Почему у тебя нет подружки?
Джордан открыл рот:
– Кого?
– Ты понимаешь, папа. Постоянной подруги. Женщины, которая спит с тобой и потом возвращается.
