Мне следовало обратить внимание на эту деталь, но он улыбнулся, пожал плечами, забыв о налогах, и сказал, что ему пора в путь. Поля сами себя не засеют.
В следующий раз я увидел его в Парсусе. Отправился с Мэйсоном и Титусом поговорить с новым дрессировщиком вальспреев, чтобы заключить с ним стороннюю сделку. Торговля на бирже развивалась, и нам требовалась более быстрая связь с купцами в других королевствах. Монтегю как раз выходил из трактира, на его тунике виднелось пятно от пролитого соуса. Он спросил, как идут дела в Хеллсмаусе, указав рукой совсем не в том направлении.
– На севере, – сказал я. – Хеллсмаус на
– Вон там, – добавил Мэйсон, показывая.
Монтегю усмехнулся.
– Легкое недоразумение. – А потом снова спросил о налогах.
– Только в конце года, – ответил я. – Вы ведь знаете это, верно?
– Отправь их пораньше, ладно? Средств не хватает.
Мы ушли, не попрощавшись. И не отправили налоги раньше времени.
После этого видел его лишь изредка, в основном в течение последнего года. Он приезжал на биржу каждые несколько месяцев, поглощенный каким-нибудь новым убыточным предприятием. Он никогда больше не упоминал о налогах. Его мысли занимали новые планы. И теперь знал, что они не включали в себя фермерство.
Рен схватила меня за руку. Земля завибрировала, и мы оба замерли.
– С дороги! – крикнул солдат, вылетев из-за поворота и галопом мчась на нас. – С дороги!
Позади него с грохотом неслась карета, сопровождаемая солдатами на лошадях. Мы с Рен отпрыгнули в сторону. Я пытался заглянуть внутрь, но карета пронеслась слишком быстро. Она остановилась перед гостиницей «Белленджер». Послышались крики, приказы открыть дверь, но я увидел лишь, как в гостиницу вбежала группа людей в плащах с капюшонами.
Когда все солдаты разошлись, и у кареты никого не осталось, я заглянул внутрь. Сиденье было залито кровью.
Еще два дня город оставался закрытым, и я разрывался между стремлением уехать и желанием остаться. Я не знал, кому принадлежала та кровь, но за эти два дня не увидел ни Кази, ни Нэша, ни Лидии. Или короля.
Когда дороги, наконец, снова открыли, понял, что должен уехать. Оставить любимых, зная, что они здесь, было самым трудным решением в моей жизни. Но в одиночку я не мог спасти их. Мне требовалась помощь. И моя семья.
Перед отъездом достал из седельной сумки красную ленту и привязал ее к гирлянде, обвивающей столб у гостиницы «Белленджер».
– Эй, что ты там делаешь? – позвал солдат, махнув рукой.
– Ваш фестиваль, да? В знак поддержки города? Мне снять?
– Нет, – ответил он. – Все в порядке. Пусть висит.
Я закончил привязывать ее и ушел. Если Кази увидит ленту, она поймет, что я жив, я здесь, и помощь придет.
Не проходите мимо розы, не остановившись, чтобы понюхать ее.
Это дар, который не всегда может быть рядом.
Думаю, именно так моя мама говорила о розах.
Спустя столько лет, когда я точу наши копья, она приходит ко мне.
Я не видела ни одной розы с того дня, когда она произнесла эти слова.
Даже не могу вспомнить, как розы выглядят.
Не понимаю, почему мама решила, что роза так важна.
Может, именно этим я сейчас и была. Или всегда. Животное.
В течение нескольких часов я прыгала. Бежала. Отступала. Кружила. Пробиралась сквозь кусты, пока колючие ветки царапали мою кожу. Кости болели, я задыхалась, но, как зверь, которого гнали охотники, не могла остановиться. Адреналин заглушал боль. По крайней мере, пока.
Или, может, я даже меньше, чем паразит. Тень.
Ей я и должна стать. Той, кого они не смогут поймать. Солдаты преследовали меня, что одновременно пугало и успокаивало.
Я попала в окружение и спряталась в тени. Они не знали, что я там. Долгие минуты не двигалась. Мое горло болело, но я боялась даже сглотнуть. И пока солнце перемещалось по небу, молилась, чтобы тень оставалась на месте.
Солдаты лезли на гору, кружили вокруг, искали. Я слышала их крики и смех. А потом один голос перекрыл остальные. Голос Зейна. Он присоединился к охоте.
Но только не Зейн. Все, что угодно, но не Зейн.
Я поднесла руки к лицу, пытаясь согреть их.
