Названная сиитой Лорто девушка, очевидно, была кейнэйкой — высокая, ладная, словно былинка. Лицо её показалось Крэчу поразительно красивым: огромные карие глаза, пухлые губы, длинные волосы, русыми локонами ниспадавшие из-под капюшона. Одежда сииты немного озадачила Крэча, и он, со скрипом приподняв голову, совершенно беспардонным образом осматривал её. Всё тело девушки, за исключением лица, покрывало одеяние до того тёмного зелёного цвета, что казалось почти чёрным. Оно настолько плотно обтягивало тело, что походило на вторую кожу. Удивительный наряд ещё больше подчёркивал безупречно стройную фигуру, а рукоять небольшого меча, торчавшего из-за плеча, лаконично дополняла воинственный образ. На вид ей было лет шестнадцать, самое большее — семнадцать.
— Ну, давай благодари дружка, вставай и лезь в фургон. Зафута, Рол-бово, Акимошка, помогите ему, а то и взаправду сам сейчас полезет. Одно слово, феа — ни пойми куда, ни пойми зачем. Странный народец, — бросила сиита, натягивая поводья. Конь загорцевал, разбрызгивая грязь. — С рукой поосторожнее, того и гляди оторвётся.
— За что? — сипло прокряхтел Крэч, косясь на шарившие по его ногам руки красавицы Зафуты.
— Благодарить? Как за что — спас он тебя. Если бы не…
— А вы кто? — Крэч закашлялся, отхаркивая кровавые сгустки.
— Тихо, тихо, не захлебнись смотри. Тебе-то какая разница, кто мы, или не нравимся? — глубокий, насыщенный обертонами голос юной сииты ласкал слух. — Лежи и наслаждайся жизнью, пока Меем тебя править будет. Он лекарь, каких поискать, — девушка щёлкнула по высокому голенищу сапога ивовым прутиком. — Видел бы ты себя со стороны, не задавал бы глупых вопросов, а экономил силы и Великим панегирики возносил за спасение и за то, что нас к тебе на помощь послал. А кто есть кто, разберёмся, как оклемаешься. Так что? Кивни, если с нами, или остаться хочешь? — спросила она и раздвоилась.
Крэч утвердительно моргнул и, подняв дииоровую руку, продемонстрировал сиите сжатый кулак с оттопыренным большим пальцем, с которого свисал лоскут камбия. Тут же у него перед глазами всё закружилось, и сознание оставило его…
…- Хорбут! — прошептал Вейзо с ненавистью и восхищением одновременно. Онталар сидел на краю обрыва и с остервенением оттирал кровь с рап-саха Крэча. — Встретимся ещё, карла. Не забывай обо мне.
Ро'Гари дёрнул поводья и остановил чалую в пяти локтях от края обрыва, у серых валунов с заострёнными вершинками, там, где среди искорёженных ветром деревьев начиналась длинная, нисходящая тропа в долину. Далеко внизу у подножия Рокодских гор, виднелись ломаные линии подёрнутых туманом лоскутных полей и небольшая кедровая роща. Справа, на изгибе реки — у озёрца, пестрела разноцветьем крыш опрятная деревушка, запятнанная сизыми древесными дымками.
Кану коснулся пятками боков лошади и направил её вниз…
…За забором сочно ухали топоры, стонала пила, с визгом поплёвывая сухой кедровой стружкой впивался в доску рубанок. Крепкий мужичок, в солидном уже возрасте, оседлал смолистое бревно и, лихо работая топором, без примерки, вырубал по торцу замысловатый присечной замок.
Рыжая собачонка, унюхав гостя раньше всех, зашлась хриплым лаем и заметалась по двору.
Разглядев незнакомца, хозяин распрямил спину, деловито поправил закатанные рукава рубахи.
— Здоровья и блага! — поприветствовал его Ро'Гари.
Чалая выгнула шею, пофыркала, раздувая ноздри, недоверчиво косясь на беснующегося пса.
— И вам блага и доброго здоровья! — отозвался хозяин, обивая ладонь о ладонь. — Ну-ка тихо, Рыжай, умолкни! — осадил он пса и, бросив снизу вверх оценивающий взгляд на кану, спросил: — Куда путь держите, уважаемый?
Ро'Гари соскочил на землю и стало видно что даже так высокорослый кану был на три головы выше хозяина. Дождавшись, пока пёс умолкнет, он приветственно вскинул правую руку:
— Я кану, зовут меня Ро'Гари.
Широкий рукав его балахона соскользнул с небрежно приподнятой руки оголив её до локтя. Изящный узор густого тёмно-зелёного цвета — переплетавшиеся ветви, цветы и листья — покрывал предплечья и запястья кану, а кое-где даже заползал на внешние стороны его ладоней. Рисунок не был обычным: он жил — то затухая, становясь блёклым и едва различимым, то снова наливаясь красками и делаясь ярким и отчётливым.
