Гобрий, весь красный, заморгал, нахмурился. Того хуже, чуть было оправдываться не начал. В итоге язык сдержал, но заметно побелел – так спокойно и открыто говорить о том, с чем этой выскочке в лучшем случае полагалось бы молча мириться!
Спорить бессмысленно. Мужчины вышли по-разному: Гобрий без утайки бушевал, Гистасп держал себя в руках.
– Невозможно ни понять, ни руководить упертой женщиной! – в сердцах бросил Гобрий, когда они отдалились от шатра Бану на достаточное расстояние.
– Гобрий, – серьезно позвал Гистасп, останавливаясь. Гобрий обернулся и тоже затормозил. – Будь добр, держи себя в руках. Эта девчонка уже объявлена тану. Настанет день, она сядет в кресло отца. Думаешь, она оставит на плечах головы тех, кто слишком часто открывал рот, чтобы покричать?
– У этой девчонки ветер в голове, который продует всю кампанию, вот что я думаю, Гистасп! И настанет день, когда она сдохнет! Больше скажу – скорее всего, в этой вылазке и помрет! Заодно прихватив к Старой Нандане наших ребят.
– Предлагаешь отправить к ней кого послабее?
– Да знал бы я! Сам что думаешь делать?
– А зачем мне тут думать? – Гистасп, скалясь, развел руками. – У меня есть приказ, мне достаточно.
– Хорошо бы этот приказ был отдан кем-то более озабоченным ценностью человеческой жизни!
– Ты бы потише говорил, Гобрий. Услышать могут.
– Не учи, Гистасп! Если бы Свирепый знал, какие у его отпрыска способы выслуживаться!
– Мне кажется, за этим ты и здесь – делать так, чтобы Старый Волк об этом знал, разве нет? – Гистасп улыбнулся с легким прищуром.
Спустя еще десять минут Бансабира, укрытая легким плащом, спрятавшая лицо под капюшоном и отдельной повязкой так, что видны были одни глаза, отдернула полог и вышла к отряду.
– Стройся! – приказал Раду, заметив госпожу. Бану оглядела – все одеты, как и она, согласно повелению. Собраны в дорогу тоже по уму. Танша кивнула, подошла к коню. Юдейр суетился рядом, но Бану проигнорировала его участие, ловко взлетев в седло.
– По коням! – пришпорила рысака, не дожидаясь остальных.
Задолго до наступления темноты Бану дала знак остановиться.
– Ночлег! – спрыгнула на землю первой и пошла вдоль спешивающихся всадников, ведя скакуна под уздцы. – Лагерь не разбивать, огонь не разводить. Переждем здесь. Всем отдохнуть, в полночь снимаемся. Юдейр, – кивнула, увлекая оруженосца за собой.
– Госпожа? – спросил юноша тихо.
– Пусть Раду организует караул. Менять по два человека каждый час. Первым заступает он сам и Ри. Ты будешь в последней из пар, разбудишь меня.
– Хорошо. Тану, а можно спросить?
– Говори.
– Почему в полночь?
– Попробуй додуматься сам, пока будешь караулить, – сухо отозвалась женщина.
Блеклое небо серебрилось матово-серой краской – рассвет еще не наступил, когда двадцать семь всадников врезались в лагерь алых четырьмя группами с разных сторон западного караула. Стражники Шаутов, кто от стрел, кто – из последних погибших – от клинков, уже заливали кровью землю.
Петляя на обезумевших конях, северяне неслись сквозь сонный лагерь, разбрызгивая во все стороны по треть колчана острий. Затем, прижавшись грудью к загривкам скакунов, сами уподобились стрелам, молниеносно пересекая лагерь, будоража заспанных солдат, офицеров, кашеваров, лекарей, пленниц. Не успел неприятель опомниться, а отряд Бану уже взметал в поднебесье пыль, уходя на юго-восток.
Только бы все вышло, думала молодая женщина. Она оглянулась, увидев слезящимися от ветра глазами, что алые наконец-то потянулись хвостом погони. Бану вновь устремила взор вперед – на неразличимую пока деревню, близ которой со дня на день должны встретиться алые и рыжие для удара по ее армии.
Сердце настойчиво колотилось о ребра и, будто не в силах сломать, отскакивало обратно в грудь. Тонкие пальцы в перчатках мертвой хваткой держали узду, вплотную прижимая к шее коня.
Рассвет все еще не настал, когда перед летучим отрядом Бансабиры Яввуз показалось поселение с оранжевым знаменем на невысоком доме старосты. Поселение не имело как таковых стен и ворот – небольшой частокол, который высокорослые скакуны взяли не без труда. Бану тяжело выдохнула – две трети дела позади, оставалось только в нужное время выбраться из этого бедлама.
Вновь полетели снопы стрел из колчанов северян. Гарнизонных здесь по донесению должно было быть около пары сотен, но пока они поднимались и соображали, что происходит, пурпурным удавалось чинить произвол, выполняя попутно грозный приказ тану – каждую вторую найденную по пути лошадь рубить с привязей, выпускать из стойл, гнать от деревни дальше на юго-восток. Под копыта попадали верещащие дети, которых оттягивали в стороны трясущимися руками плачущие женщины, старики, собаки, куры и мелкий скот. Все смешалось в панике.
И сквозь это поселение отряд прокатился лихом, а найденных кобылиц и скакунов, побивая плетьми, погнали дальше. Вскоре перепуганные животные понеслись вперед без помощи пурпурных. Всполошенные подданные Ююлов, не разобравшись, что произошло – все, кто мог держать оружие, – с отчаянной яростью кинулись на вторгшихся, еще вчера вечером дружественных всадников.
