Грозное возмущение офицеров и солдат настигало повсюду, и Бансабире было все труднее сдерживать себя и их. В конце концов они правы: когда приказы неясны, кто станет их выполнять? Но у нее нет права объяснять решения. Того и гляди рубаки начнут думать, а этого допускать точно нельзя.
Когда лагерь встал у пятой из застав на холмах и все три тысячи бойцов вновь собрались под пурпурным знаменем, даже сотники нередко, чертыхаясь, тайком сплевывали:
– То обороняй, то сдавай! И что, что их больше?! Северяне стоят насмерть! Намоталась на своих югах, теперь черт-те что творит! Тупая баба!
Бансабира, до которой доходили такие слухи, сжимала челюсти – им ведь не растолкуешь, что в десяти случаях из десяти стоять насмерть куда легче, чем выжить.
Тридцать семь сотен бойцов под знаменами Оранжевого дома разбили лагерь в теснине меж холмов, напротив последнего занятого Яввузами укрепления. Отходить было некуда – это понимали обе стороны. Все решала теперь простая и грубая схватка.
Два командира и главнокомандующая стояли перед входом в ее шатер, оглядывая пурпурное воинство, насколько позволяла местность.
– Готовьтесь к сражению наутро, – приказала тану. Гобрий демонстративно поджимал губы, Гистасп немного хмурился, но не больше.
– Если к этому все пришло, мы могли дать бой еще в самом начале! Что за бессмысленные растраты времени и сил!
– Постарайся не повышать голос, – спокойно отозвалась Бану.
– Вы совсем не знаете северян, танин, – разочарованно протянул Гобрий.
Бансабира даже не обернулась в его сторону:
– Ну-ну, не стоит так оговариваться – мало ли на что способны женщины в ярости.
– Ну, знаете! – закипел Гобрий.
– Знаю, Гобрий. Знаю, что теперь на каждого северянина, которыми ты так дорожишь, не приходится и полутора вражеских бойцов. Отдыхайте.
В ту же ночь, последовавшую за стоянкой врага, Бансабира велела двумстам конникам на достаточном от оранжевых расстоянии нарезать круги около их лагеря и время от времени трубить во все роги.
Пожалуй, единственными, кто не осуждал Бансабиру, были те две дюжины бойцов, которые вместе с ней провернули недавнюю вылазку к алым. Иногда достаточно стать свидетелем всего одного безумства, чтобы признать совершившего его гением.
Бану сидела в шатре, размышляя о Горе: прав был наставник, когда говорил, что управлять малым и большим – одно и то же. Стоило признать – может, конечно, как человек Гор был скотом редкостным, но дело свое знал отменно. Интересно, где он теперь? Добрался ли до Западного Орса? Чем занимается там? Или вернулся в Храм Даг? Хотя вряд ли…
– Полгода прошло, – сказала Бансабира.
– Простите? – подался вперед Юдейр.
Бану вздрогнула – вот же, озвучила мысли.
– Да так, ничего. – Изящная не особо часто вспоминала Гора, точнее, делала все, чтобы забыть о нем. И сейчас момент для воспоминаний тоже был не лучший. – Юдейр, – позвала Бану.
– Да?
– Ты осуждаешь мои действия, как остальные?
Блондин подскочил с места.
– Г-госпожа! – Он, кажется, оскорбился. – Как вы можете такое…
– Осуждаешь или нет?
– Нет, – ответил, стараясь смотреть Бансабире в глаза честнее самого преданного пса. Женщина промолчала. – Я же ваш оруженосец, – еще тверже выговорил парень.
Ночь напролет, будто в помощь маленькой танше, лил дождь. К утру прояснилось.
Солнце за спинами пурпурного воинства поднялось почти на пол-локтя, когда войско Бансабиры выстроилось в три линии. На себя тану взяла основное командование; Гобрию доверила центр – пусть порубится с лихвой, выпустит пар; Гистаспа поставила во главе неполной конницы с правого фланга – ему полагалось обойти врага полукружьем и крюком вонзиться в тыл, располовинивая противника; легковооруженных с левого фланга доверила Раду. Двести человек оставила в резерве, приставив к ним Одхана; еще двести отсыпались после бессонной ночи. Рядом с собой держала только разведчика Энку, пару быстроногих гонцов и Юдейра – для связи с командирами.
В напутствие им – Гобрию, Гистаспу и Раду – Бансабира сказала всего одну фразу:
– Мы берем пленных.
С черным смакованием Бансабира, сидя верхом, глядела с возвышенности холма на избиение войск Оранжевого дома. Воины неприятеля сражались вполсилы. И неудивительно: очередной переход, разбивка лагеря, бессонная ночь из-за ее конницы, причем не просто бессонная, а нервная, проведенная в натужном ожидании атаки, в бессильном гневе на самих себя из-за невозможности втянуться в сражение с громыхавшими всадниками (ведь тогда их, скорее всего, завлекут в ловушку отдохнувшего и заранее расставленного войска!); пустые желудки – у оранжевых была масса причин прогибаться под ударами северян.
«Для настоящего сражения они слишком утомлены. Даже при должной выучке, даже с опытнейшими бойцами это трудно, – размышляла шестнадцатилетняя женщина. – Ты всегда так делал. Сначала выматывал меня до седьмого пота, а потом начинал тренировку с оружием. До кровавой рвоты».
