В голове вертелись мысли: и впрямь, как быть? Что делать дальше? С оранжевыми? С алыми? С Маатхасом, который не шел из головы? А еще – что делать с Улом? Он все еще в отряде Гобрия, но нельзя же так просто закрыть глаза на все. Уж в чем Вал был прав, так в том, что Улу не полагалось находиться рядом с пленниками, пока официально не войдет в число охранников тану.
Сразу после инцидента с побегом Бута танша устроила Улу допрос, когда тот пришел в себя. Он плел что-то вполне вразумительное, и Бансабира верила этому мальцу – слишком честен и наивен он был, хоть и превосходил госпожу и размерами, и годами. Она ежедневно тренировалась с ним несколько недель – срок достаточный, чтобы разобраться в человеке открытом и незамысловатом по своим убеждениям.
Все подобные размышления ответа на вопрос не давали – что с ним делать? Вот будь на его месте Юдейр – Бансабира, безусловно, нашла бы ему применение. Больше того, планы на этого малого уже давно зрели в голове – уж больно талантлив был оруженосец в некоторых делах. Но Ул… Ул был обычным солдатом, немного более одаренным, чем другие, но не больше. Он привлек Бану, скорее, искренностью, военным потенциалом (не без этого) и горящими глазами услужливого мальчишки. Знавала она десятки таких в Багровом храме – которые стремились первыми попасть и выслужиться и в групповых тренировках, и в патруле, и в охоте за пиратами и рабами – словом, всюду. Большинство из них померло еще до того, как получило свой первый (хоть какой-нибудь вообще) ранг.
Бансабира перевела взгляд на правую руку – на указательном пальце сидело бронзовое кольцо с замысловатым вензелем ее собственного признанного мастерства третьей ступени. Да уж, опыт Храма Даг тоже не помогает в решении всего одной солдатской судьбы.
По сути, Ул не сделал ничего особо предосудительного, и вина его невелика. Если уж чему и может послужить его смерть – только устрашению в дисциплине воинства. Но это бессмысленно – ее бойцы, конечно, не святые (особенно на привалах и биваках), но в смысле порядка на них грех жаловаться. Про моменты сражений говорить нечего – за восемь месяцев под ее управлением ряды привыкли биться слаженно, действовать решительно, приказы исполнять безотказно и безоглядно. Редко когда в пылу сражения приходилось выбивать из какого-то юнца несвоевременный страх. Ул, к слову, был не из их числа.
Но даже если был бы – за такие провинности наказание всегда несет командующий подразделением. Ведь известно, что если инструкция боевых действий неясна, если разъяснениям и приказам не доверяют, то это вина полководца. Однако когда инструкции повторены трижды, приказы объяснены пять раз, а среди воинов по-прежнему находятся те, кто не исполняет их, это вина командиров.
Ул был обычным рядовым. Никогда не малодушничал и всегда выкладывался в полную силу, особенно после того как Бану приблизила его. На поле боя нередко воодушевлял боевым настроем ближайших соратников.
И несмотря на все это, оставить бойца безнаказанным Бану не могла – недопустимо, когда солдат находится там, где быть ему не полагается.
Лампа наполовину выгорела, когда вернулся Юдейр с каким-то снадобьем. Бану, не отводя от огня глаз и не дав мальчишке ничего объяснить, проговорила:
– В отличие от меня, Юдейр, ты все минувшие восемь лет прожил здесь, в Ясе. Возможно, ты можешь мне объяснить, почему и за что мы воюем?
Юдейр приблизился, поставил лекарскую склянку на стол и спросил:
– О чем вы, госпожа?
– Я вернулась домой меньше года назад. Отец сказал мне: «Бери меч и веди людей», – и я подчинилась. Вроде как таны вздумали сводить давние счеты, коль уж власть им не препятствует. Стоило воспользоваться случаем, к тому же я отлично понимала, что не могу не показать себя в войске, будучи наследницей отца. Люди не склонны воевать за тех, о ком ничего не знают. Поэтому я здесь. Но я представления не имею – почему здесь другие? Почему где-то в центре Яса сидит Сабир Свирепый и еще где-то – его бастард? Нет, у меня, конечно, есть пара соображений, но если я права, то совсем уж становится неясно, зачем во все это дерьмо влез, например, Маатхас? Или ты. За что ты воюешь, Юдейр?
Оруженосец отозвался далеко не сразу. Наконец прочистил горло и негромко, почти тихо ответил:
– Я обязан вашему отцу, госпожа, всем, что имею. Я с самого начала знал, что пойду за ним, куда и когда он скажет. И сейчас я особо признателен ему за возможность служить вам – за вами я пойду даже дальше, – усмехнулся юноша, но Бансабире не передалось его веселье, и Юдейр, смутившись, вновь стал серьезным. – Ну и потом, многими движет месть. Не стоит недооценивать старые счеты, тану. Не стоит недооценивать горе обычных солдат, их матерей и жен. Почти никогда народ не поднимается так единодушно, как перед лицом общей обиды. Я слышал, тану Яввуз, первая жена Сабира Свирепого, погибла у вас на глазах. Разве вы, – с нажимом произнес оруженосец, – не хотите отомстить за мать?
