– Напротив. Благодарю. – Берад потянулся из кресла в сторону, взял жену за руку и поцеловал ее ладонь. – Но ты потратила на меня уйму времени и сил, и, должен признать, мне любопытно – для чего?
«У тебя ведь был такой отличный шанс избавиться от меня и вернуться на свой остров», – услышала жрица то, что Берад побоялся озвучить.
«Да тебе не просто любопытно – тебя который день этот вопрос изводит, как зуд от комариного укуса», – мысленно усмехнулась женщина.
– Хорошие люди не должны уходить раньше срока, – высказалась жрица. – Кэй еще не готов занять твое место ни в замке, ни в воинстве.
Берад молчал, не зная, что говорить.
– Шиада, тебе совсем неинтересна судьба отца? – Да, кажется, нашел тему, куда можно увести разговор.
– Я знаю, что он погиб.
– И ты…
– Мне все равно. Он был просто инструментом для пришествия в мир другого инструмента. Да упокоит его душу Богиня Умертвия. Хотя бы на время, – проговорила женщина. – Ну и дай ему Праматерь в следующий раз родиться приверженцем истиной веры, а не ее извращенного осколка.
– Ты иногда бываешь страшным человеком, Шиада, – глухо проговорил Лигар, глядя на жену не моргая. – В свое время я плюнул бы в того, кто сказал, что из той пятнадцатилетней девчонки, в которую я влюбился, выйдет то, что вышло.
– Жалуешься? – ехидно протянула жрица.
– Нисколько.
«А как еще можно ответить?!» – в сердцах подумал Берад. Так, чтобы опять не услышать что-то вроде «ты знал, на что шел».
Шиада ухмыльнулась, выдав мужу, что прекрасно его слышит.
– Вот и правильно. Я тоже не жалуюсь, – отвела глаза от собеседника и встала. – Уже поздно, Берад, пора отдыхать.
Берад ощутил послевкусие горечи во рту: Господи, она всегда заканчивает разговоры своим словом, не считаясь с другими. Еще бы, Вторая среди жриц жила в Шиаде в полной мере, даже если сама жрица порой думала иначе.
К концу апреля дядя Бану Тахбир, оставшийся охранять родные пенаты, прознав о положении племянницы, прислал ей небольшое подкрепление – отрядил окольными тропками несколько маневренных и неприметных отрядов общей численностью в пятьсот человек.
В окрестных лесах обложенной крепости на севере Оранжевого танаара уже вовсю сновала дичь, питавшаяся молодой травой и первыми назревшими цветами. Теперь фуражировка стоила пурпурным войскам меньше усилий и приносила больше результатов. А заодно – непреодолимой ненависти и зависти со стороны осажденных.
К этому же сроку в Оранжевый танаар пришли вести, что Русса-Акбе попал в плен к Дайхаттам. Знал ли об этом сам «Яввузов бастард», который преспокойно стоял лагерем на озере Сатусан, оттягивая часть черного воинства от армии Сабира, Бану в курсе не была.
Тем не менее по приказу Бансабиры слушок распространили бойко. И когда молва сделала свое дело, тану отвела войска от стен осаждаемого города – якобы на помощь брату. Приказа к атаке ждали в любой момент.
Бану отошла как раз вовремя – обозленные, доведенные до предела отчаяния горожане и защитники крепости предприняли вылазку, готовые умереть в бою, нежели «подохнуть подобно крысам». Сквозь открытые ворота просочились наиболее стойкие и крепкие, однако, завидев открытый доступ к лесам, полным хоть какой-то снеди, бойцы утратили ярость. Вслед за ними выступили те из горожан, которым хватало сил двигаться – бежать, нестись вперед за едой. Вразнобой летели оранжевые к лесам.
Спрятавшиеся по приказу тану в окопах вокруг стены пехотинцы по сигналу Гистаспа хлынули внутрь, как только поток устремившихся к еде стал иссякать. Завидев, что бьют своих, оторвавшиеся вперед воины-защитники крепости устремились обратно, проклиная на чем свет стоит, Бану Злосчастную и ее бабскую хитрость. Часть солдат Гистаспа уже сражалась внутри – приказ был по возможности ограничить кровопролитие и, исключая только крайние случаи, щадить женщин и детей. Разбойничать на пике ярости не имело смысла – ослабший от голода и жажды враг (Бану еще в самом начале осады приказала засыпать отходящий в город рукав местной реки) не представлял существенной угрозы.
Обезумевшие защитники с остервенением рванули к воротам на выручку оставшимся в крепости. Сразу за воротами, щит к щиту, выстроились четыреста тяжеловооруженных пехотинцев, ощетинившихся копьями. В спины оранжевым тем временем врубились топоры многочисленной пурпурной конницы, которая летела подобно ветру. Один удар конной волны – и весь отряд рыжих оказался на грани гибели от «столкновения друг о друга двух скал».
Сообразив, что к чему, рыжие запросили пощады. Бану не свирепствовала.
Вечером того дня Бансабира отослала из числа сдавшихся горожан пару посланцев с одинаковым донесением тану Ююлу:
«У тебя остался один действительно значимый форт на севере, многоуважаемый тан Ююл. Как ты отблагодаришь меня за то, что я столь ревностно обороняю оранжевые рубежи от коварных предателей Шаутов?»
Несколько командиров из числа собравшихся в приемной зале цитадели гоготнули. Но когда гонцы исчезли из виду, Гобрий буркнул:
– Вам не кажется, что это слишком?
– Не кажется. Пусть рыжий хоть немного почешется.
