Точно, Гор обращался с ней как с собакой, которая обязана лаять на всех, кроме хозяина, и лизать руки, которыми он бил ее изо дня в день. Бану усмехнулась, подумав об этом, – наверняка сравнение подобралось по детской памяти о псарнях в фамильном чертоге Яввузов, где отец и брат держали в строгости стаи псов чудовищной породы, выведенной из скрещения волкодавов и волков.
Или меч. Гор вполне мог считать ее мечом, думала Бану. Твой меч разит только твоих врагов, но никогда не должен разить тебя. Твой меч покоится только в твоей руке – и никогда не должен достаться врагу.
– Кто зашил твою щеку? – спросила Бану на очередном биваке, когда со времени отплытия из храма прошло полтора месяца.
Начался июнь, и вечерами было уже тепло. Это было на руку – по возможности путники избегали разводить ночью костер. Теперь в предночных сумерках лицо Гора было особенно страшно из-за уродливого рубца от скулы до подбородка.
– Ирэн, – ответил мужчина. – Но мне куда важнее помнить, кто его оставил, – указал он пальцем на шрам. Потом поднялся, пересел ближе к Бану и впервые за время странствия недвусмысленно навис над ней, стоя на коленях и держа в руках ее голову.
– Что взял – отдай, Бансабира. Ты тогда хватила лишнего.
– Врешь. – Она скинула его руки с лица. – Я всего лишь отдала то, что ты дал Астароше.
– Астароше должен возвращать долги сам, как и все Клинки Богини.
– Значит, я отдала свои собственные. Хочешь, покажу, сколько шрамов ты оставил мне?
Он вновь поймал ее лицо и обжег дыханием ухо:
– Я и так знаю, Бану. Я знаю каждый твой шрам. – Он отстранился и теперь удерживал ее голову в почти вытянутых руках. – Но я не против, если ты разденешься.
– Отвяжись, Гор, – отмахнулась она. Гора это раззадорило.
Как случалось нередко в последний год, Гор навалился на Бану, и завязалась борьба, наполненная молчанием и надсадным дыханием двоих. В конце концов мужчина уселся на Бану верхом, придерживая ее руки. Он чему-то ухмылялся, пока вдруг не почувствовал, как женщина в его руках расслабилась.
– Отпусти меня, пожалуйста, – попросила Бану, и, к собственному удивлению, Гор, замерев, отпустил.
На другой день высоко в седле он все пытался понять, почему поступил так, как поступил. Ответа не возникало до тех пор, пока в конце июня ситуация не повторилась почти в точности. Но тогда Бансабире удалось остановить Гора уже будучи наполовину раздетой и зацелованной. Возможно, и Гор не зашел бы так далеко, не скажи ему Бану, что не может спать с монстром, навредившим Астароше.
Когда Гор отстранился, сотрясая дыханием воздух, женщина отвела глаза.
Они держали путь дальше. Бану больше не спрашивала, почему Гор идет за ней, а Гор наконец начал понимать, что Клинок Богини и впрямь принадлежит только тому, кому доверил себя добровольно.
Он доверился Бансабире.
Занялся июль с его пленительными красками. Встретить их казалось радостным среди обломков и пожарищ. Когда Бансабира проходила здесь, будучи ребенком, юг и центр Яса цвел и колосился. Страшно подумать, что война идет уже восьмой год.
Однажды они достигли маленького городка в Бежевом танааре. «Здесь война не все порушила», – подумала Бансабира, оглядевшись по улочкам. Путники зашли в таверну и спрятались в дальнем углу. За сребреник в ту пору трактирщики готовы были расстараться.
Через четверть часа до захожих донеслись звуки борьбы и крики с улицы. В занимающемся гомоне Бансабира отчетливо различила выражение «пурпурные выродки». Бросив Гору: «Если можешь – помогай!» – кинула ложку и выскочила на шум. Застыла в дверях, всматриваясь в сцепившихся мужчин, возле которых выстроилась толпа перепуганных зевак. Бансабира, обнажая меч, медленно двинулась в сторону драки.
– Бану! – крикнул ей вслед Гор. – Немедленно вернись!
– Пурпурные выродки! – донеслось вновь.
«Сколько же беспокойства от нее», – мысленно выругался Тиглат и встал из-за стола.
Вглядываясь сильнее по мере приближения, Бану начала различать черты давно забытого знакомого лица.
– Это же… – замешкалась на миг, потом сделала шаг и неожиданно рванула в гущу. – Ранбир! Доно-Ранбир! Дядя!
Доно-Ранбир, водный брат Сабира Свирепого, обернулся, выискивая глазами позвавшего. Встретившись глазами с Бану, он не узнал ее.
– Бану, дура! Не лезь! – Гор выбежал, обхватил Бансабиру со спины, не давая двинуться, мгновенно огляделся и выругался.
Молодая женщина сопротивлялась и вырывалась, пока наконец не освободилась. Гор успел поймать ее за руку и со всех сил вновь дернул на себя.
– Наших лошадей, быстро! – приказал он, обернувшись к вышедшему на гомон трактирщику.
– Гор, не смей!
– Заткнись, Бану!
– Я должна помочь! Это брат отца! Это брат отца…
Удар рукояткой кинжала пришелся по впадине между женской шеей и затылком.
Ясовцы уже недобро посматривали на двух путников. Пурпурным в Бежевом танааре, судя по всему, рады не были. Гор закинул безвольное тело Бану на коня, взлетел в седло сам и понесся прочь так быстро, как могло животное. Вдогонку слышалась брань и крики: «Держи еще пурпурных!»
