Удивляло, что Гаррета так быстро выпустили на улицу. Впрочем, он разбирался в законах и обычаях Китамара не хуже любого, жившего здесь с самого первого вдоха. Иные законы были писаными, иные – нет, и городская стража стояла на защите их всех. Чувствовал ли он, что принимает участие в затянувшемся розыгрыше вместе с друзьями, носил ли синий плащ и бляху словно карнавальный костюм, ожидал ли отчасти, что забава закончится и деловые обязанности в рамках семейной установки отзовут его домой – все равно, проживая день от первого света и глубоко затемно, он вел себя так, будто все по-настоящему. И покамест никто не объявил ему об обратном. Осенняя страда была в разгаре, и улицы полнились людьми. Деревья и плющ расставались с летней зеленью, и светлые часы укорачивались с каждым днем. В середине дня еще было жарко, однако ночи уже неприятно скалились холодом. А может, виной тому было тонкое одеяло.
Как старший в патруле, предписание от капитана получал Канниш, и сегодня они выдвинулись на север. На восточной половине Китамара четверо ворот: северные, Храмовые, больничные ворота на юге и бечевник у реки. С наплывом телег из сельской местности, груженных сезонным урожаем, в ворота было ни пройти ни проехать. Голоса, конское ржание, блеянье овец, ведомых на скотобойни, нытье и вопли нищих, как и карманников, работающих в толпе, – все вместе складывалось в непередаваемую музыку большого города. У этих ворот Гаррет бывал сотню раз, не меньше, толкался в будничном хаосе, стремясь попасть на рынок или на праздник. Он привык пробивать себе путь, держась одной рукой за кошелек, а второй расталкивая людей, пихавших в ответ, ведь им надо было тоже пройти.
В этот раз было все не так. Толпа редела перед ними, словно туман. Пересекаясь со стражей взглядами, мужчины и женщины улыбались – одни боязливо, другие нет – либо отворачивались, точно им резко становилось стыдно. Гаррет, Канниш и Маур больше собою не были. Они превратились в лик и длань города, а народ либо уважал Китамар, либо боялся.
Дядя Канниша стоял у ворот с тремя другими стражами. Гаррет их знал, но лишь внешне. Никто из них не был его соседом по койке. Марсен приметил подходивших и кивнул, затем подал знак остановиться катящей в город повозке. Тягловый вол всхрапнул и наклонил голову.
– Пересменка, – объявил Марсен. – Идите, парни, чего-нибудь съешьте. Я желторотиков не обижу.
Трое других стражников рассмеялись и погрузились в толпу уверенной походкой людей, топающих по собственному коридору. Гаррет с той же уверенностью попытался просто стоять на месте, но сам себе казался нелепым.
– Вы уже знаете, как тут все проходит, – сказал Марсен.
– Он не знает, – сообщил Маур, указывая пальцем на Гаррета. – Первый раз в мытарях.
Промелькнувшее раздражение уступило место ухмылке.
– Верно замечено, – произнес Марсен. – Пошлину высчитываю я. И собираю я. Деньги кладутся сюда… – Он указал на железный ящик с прорезью. – Вы втроем не смыкаете глаз. Кто-то пытается проскочить – останавливаете. Кто-то пытается воровать – стащить с телеги яблоко, сорвать с пояса кошелек, – вы вмешиваетесь. Кто-то затевает драку – вы пресекаете. Кто-то хочет быть мудаком через меру – у меня есть веревка, и в конце дня мы ведем таких к магистрату и прививаем им благородный труд – соскребать дерьмо и дохлятину со славных улиц нашего Китамара. Если кому-то взбредет в голову желание спереть наш дневной сбор, свистите, чтоб и мертвый вскочил, и постарайтесь прикончить хоть парочку, пока вас не зарежут.
– Такого уже годами не было, – сказал Маур. – Я узнавал.
– Возникнут вопросы, задавайте по ходу работы, – сказал дядя Канниша, потом повернулся к ожидавшему волу, и началась дежурная смена.
По первости Гаррет пытался следить за всеми и каждым. За крестьянскими детьми, что тащили мешки с бобами на плечах, потому как были слишком бедны для мула. За женщиной в желтом плаще, что стояла в стороне от толпы и наблюдала, как люди, телеги и мулы входят в открытые ворота, словно кого-то ждала и с каждой неудачей все сильнее расстраивалась. За пацаном-инлиском с гнилым зубом, который клянчил работу у каждой повозки, чей груз мог потребовать дополнительную пару рук. Все это выматывало.
Солнце сияло высоко, грело жарко, и улица провоняла илом, овощами и давкой немытых тел. У Гаррета болели ребра, стоило поглубже вдохнуть, и заламывало спину. Потный плащ клеился к коже, и когда кто-либо подходил близко, он вспоминал случай с Танненом, открывший для него место, и клал руку на служебный значок.
Солнце продвинулось на ладонь или две по своей небесной дуге, когда Марсен притормозил широкую упряжь с двумя мулами и горкой свеклы, не отмытой от породившей ее почвы. Он не спеша прошелся до Гаррета и положил руку ему на плечо.
– Сильно так не усердствуй, – сказал старший.
– Сэр?
– Ты пялишься на всех и каждого, словно на головоломку, которую обязательно надо решить. Так оно не работает. Лишь размывает твое внимание. Подмечай, что само подмечается, а когда что-нибудь выбьется из ряда, вот тогда смотри в оба.
– Попробую, – сказал Гаррет.
