– А то как же. Ты – дочь князя. Когда он умрет – годы спустя, дряхлым и во сне, – проговорила Теддан, складывая пальцы в отваживающий беду знак. – Но когда-нибудь это случится, и ты станешь Китамаром. Стоит этим воспользоваться. Я бы переговорила с историком. Как там ее, Мика Элл?
– Она-то при чем?
– Она историк. Осай умер. Если она не проявляет интереса к ушедшим, то выбрала себе странное занятие. А еще… Осай состоял в Братстве Дарис, правильно?
– Состоял.
– А это – Андамака Чаалат. Она там верховная жрица. Ее тебе тоже надо окучить.
– А Кинт? – спросила Элейна. – С ним мне тоже переговорить?
– Я бы не стала. Если в твоем новом доме сгущается что-то мрачное и опасное, он замешан в этом наверняка. Человек, у которого ключи ко всему. Да! Все ключи у него. Тебе надо запирать на засов свою спальню. Изнутри. Безопасности ради.
Элейна захотела фыркнуть и объявить кузине, что она переигрывает, но не смогла вымолвить это вслух.
– Посмотрим, на что меня хватит.
– И веди себя осторожно, – напутствовала Теддан. – Я взаперти тут в обители. Не сумею с мечом в руке прийти на выручку в последнюю минуту.
– Я не прошу. Но благодарна за твое желание.
– Ты меня заинтриговала. Чудесно, чудесно. Ты поспешишь разузнать все, что можно, а потом вернешься со сведениями ко мне. Я буду твоим секретным дневничком. Но только… – Теддан взяла ее под руку.
– Ты про что? – произнесла Элейна.
– Да про все это. Так оно на самом деле и есть или все крутится вокруг паренька?
– Паренька?
– Твоего тайного купеческого любовника по имени Гартен.
– Гаррет. Гаррет Лефт.
– Его.
Элейна ткнула в коленку Теддан, точно воспитывала нашкодившего щенка.
– Его я больше не видела. Это, что сейчас происходит, куда важнее, чем… то.
– О том же и я. Не думай, не осуждаю. Но иногда, когда у нас на сердце тоска, мы тянемся к ненастоящему, чтобы отвлечься. Когда на Линнею перестал обращать внимание Морсон, она на месяц убедила себя, что ее посещает потусторонний дух, но все мы знали, что это лишь опустело пространство, которое раньше занимал другой человек.
– Ты сама сказала, что Осай забавы ради пытал юных девушек.
– Сочинила. Мне ску-ушно. Я хочу, чтобы произошло нечто потрясное, но не настолько, чтоб тебя ранить. Он ведь тебе снился, скажи? – вопросила Теддан, а когда Элейна замешкалась, сжала ее ладони. – Ты по нему сохнешь.
– Он – приятное воспоминание, – сказала Элейна. – Очень приятное. Но воспоминание, и только.
– Сама знаешь, я была в твоей шкуре. И не раз. Для меня это привычней домашнего обихода. Поначалу все расцветает теплом и красками, целый мир становится лучше – но вскоре тускнеет. Ты понимаешь, о чем я. А потом появляется желание вернуть это чувство назад. Восполнить его, порой подхватив взамен что первое подвернется.
– С ним мне не обрести ничего лучше того, что уже имею. Он это понял. Мы поняли оба. Я не выдумываю ничего из-за Гаррета.
Свет мигнул, дверной проем заслонила чья-то фигура. Настойчивый шепот: «Тедди, нам пора назад. Срочно». Элейна обернулась через плечо. Приходской жрец Харал Моун был широколицым рыхлым человеком. Досада в его глазах вызвала у Элейны сочувствие. Она любила Теддан, но не завидовала никому увлеченному кузиной до безумия. Теддан нехотя поднялась, Элейна тоже встала. Прощальное объятие было коротким, но зато более крепким.
– Я знаю, дело серьезное, – сказала Теддан. – Вижу, как ты напугана. Не серчай за мои расспросы.
– Я никогда на тебя долго не злилась, – сказала Элейна; на этом родственница была такова, с ней и якобы одаренный священник.
Элейна вновь уселась на молитвенный коврик, подождать, пока Теддан не удалится на безопасное расстояние, чтобы их не увидели вместе на улице. Как ни странно, разум ее прояснился. Да, во дворце было что-то не так. Но Теддан верно заметила – она была княжной, а в будущем станет княгиней. Есть люди, с которыми можно поговорить, вопросы, которые можно задать. И, вполне вероятно, если действовать осмотрительно, самой побывать в личном кабинете Осая. Когда она вернется во дворец, то начнет собственное расследование.
Со стены на нее смотрели нарисованные боги – стилизованные, абстрактные, нечеловеческие лица. Она почувствовала укол вины за то, что оскверняет их храм своим мошенничеством. Когда снова выглянул священник, она поманила его подойти.
– Моя… госпожа моя, – выдавил он. – Это… это столь высокая честь.
– Для меня честь не меньше. Прошу, вы позволите мне оставить пожертвование? Из глубокого почтения. – Она кивнула на фреску.
Святоша согнулся едва не пополам, принимая серебреники из ее кошелька, и пообещал поминать ее имя в заздравных молебнах. Стоило ли надеяться, что богов задобрить так же легко?
У входных дверей она повернулась, думая с порога поклониться богам еще разок, напоследок. Пустяковый жест почитания, однако сам обычай был неплохим.
