Блевотина рвется из меня, полосуя горло, кровью омывая язык. Я мучаюсь долго. Куда дольше, чем полагал возможным. Сухие спазмы сотрясают мне кишки, и это хорошо.
Хорошо, что мне не приходится говорить.
Я с трудом размыкаю веки. Лужа блевотины расползается, накрывая мою ладонь. Я не шевелюсь. По сравнению с моими руками лужа кристально чиста.
Заставляю себя оглядеть черную корку на клинке Косалла. Засохшая кровь. Ее кровь. Распадающееся надвое тело. Вонзенный в лицо меч. Короткий звон, когда жизнь ее утекает сквозь меч…
Утекает в меч.
Я выдержу. Перетерплю. Я лучше буду смотреть на засохшие остатки ее живой крови, чем думать о том, что эти бездушные сраные педофилы творят с Верой.
Но сердце предательски отвергает мою волю. Я слышу ее крик. Я чувствую вкус ее слез. Вера…
Господи, Вера….
Правую руку пронизывает боль. Я тупо смотрю на сжатый кулак — по костяшкам стекает тонкая струйка крови — и только тогда соображаю, что врезал по каменному полу под собой.
Такую боль я могу выдержать.
Такая боль мне по душе.
Повторим.
Мозоли на костяшках сошли много лет назад, но кости не потеряли плотности: не ломаются. Только расходится смятая плоть, обнажая пронизанный алыми прожилками сустав, будто белые на красном игральные кости.
— Что с ним? — спрашивает т’Пассе. — Зачем это он?
— Хэри, прекрати, — шепчет с пола Крис.
Я оборачиваюсь, чтобы глянуть ему в глаза. Они полыхают состраданием. Столько сострадания, что для милости не остается места. Он не избавит меня от боли. Он будет мучиться за меня и со мной, но избавить не может.
В лужу блевотины падают костяные ошметки.
— Он повредился умом, — говорит т’Пассе. — Помогите же ему. Остановите его!
Пленники придвигаются ко мне, протягивая руки — утешить, пособить. Предложить мне жизнь.
— Кто дотронется, — цежу я сквозь зубы, — убью.
Все пялятся на меня. Я поднимаю кулак и пожимаю плечами в знак извинения. Кровь стекает по руке, капает с локтя на пол.
— Моя дочь, — выдавливаю я вместо объяснения, и все как-то понимают, но продолжают пялиться: Делианн, т’Пассе, кейнисты, и перворожденные, и «змеи», и даже Тоа-Сителл — и до меня постепенно доходит, чего они ждут.
Они хотят, чтобы я оказался тем, кто знает, как быть дальше.
А я знаю.
Перед глазами стоит: разумный образ действий. Ответственный. Проскользнуть через пещеры. Уйти вниз по течению. Охранять меч. Собрать союзников, развязать партизанскую войну. У великих перворожденных магов отыскать способ очистить от скверны слепого бога, клинок и реку. Но я не могу высказать все это. Не могу облечь словами и составить план.
Потому что тогда Вера останется в руках моего врага.
Смотрю на разбитые до кости суставы. По окровавленному фарфору бегут черные ниточки трещин. Больно. Очень больно.
Боль — это инструмент. Орудие природы. Ее способ объяснить нам: «Вот так не делай, придурок». Мой враг в другой вселенной, мне не дотянуться до него. Но теперь я знаю, кто он такой. Что он такое. И заставлю его явиться ко мне.
А там пусть природа берет свое.
Орбек со своей командой скатываются по лестнице из зала суда на галерею, словно в сцене из старинной немой комедии.
— Старшой! — орет Орбек. — Эй, старшой! Клятый суд полон долбаных монахов!
Я поднимаю голову.
— Знаю.
Безумная мешанина, которую впихнул в мои мозги Делианн, все быстрей и быстрей складывается, осыпаясь калейдоскопом, где каждое стеклышко занимает свое место по отношению к другим: Шенна и Вера, Тан’элКот и Коллберг, монахи, надвигающиеся сверху, и нелюди — снизу, смыкающееся вокруг города кольцо социальных полицейских. Райте. Делианн.
Я.
Узор сложился.
Наши судьбы захвачены адским смерчем, его жерло втягивает нас, всех и каждого, засасывая в свое чрево, где царит штиль. Я вижу, как он надвигается: образ будущего. И образ этот придает мне сил.
— Ладно, — хриплю я и говорю снова уже громче: — Ладно. Заткнитесь и слушайте. Хотите знать, что нам делать? Я вам, блин, скажу, что.
Смотрю на т’Пассе и окровавленным пальцем тычу в сторону Райте:
— Разбуди его.
— Кейн…
— Разбуди, — повторяю я. — У меня есть то, что нужно ему… — Поднимаю руку, наблюдаю, как набухает алая капля и падает в грязь. — А у него есть то, что нужно мне.
Стискиваю кулак, и кровь течет сильнее, густым багряным ручейком. Пробую на вкус.
— Я предложу ему сделку.
На дне Шахты, под заскорузлой тушей мясорубки, вмурована в камень железная решетка поверх сливного колодца. Над ней работала скальная чародейка из камнеплетов, нанятая имперской стражей. Песня ее размягчила камень до консистенции теплого воска, а когда решетка встала на место и камень сомкнулся над ней мягкими губами, неслышная мелодия чар придала известняку прочность гранита.
