— В жопу невинность. — Я начинаю терять терпение; наверное, его немного и было. — Ты готова выслушать, с чем нам придется сражаться? Да или нет? Это все, что я хочу слышать. «Да», или «нет», или заткнись и в бой.
— Не думай, что сможешь запугать меня, Кейн. Я знаю, кто ты. Убийца. Лжец.
Лицо мое наливается кровью постепенно, снизу вверх.
— Раз уж мы начали обзываться, примерь на себя слово «изменница», ты, огрызок ушастый!
Нелюди, которых Кайра привела с собой, отзываются дружным рычанием.
— О чем ты болтаешь?
— Об измене, — повторяю я. — Твоей измене.
Рокот нарастает, но странный голос эльфийки перекрывает его без труда.
— Ты правда хочешь напомнить мне это слово, Кейн? Когда ты сенешаля Империи держишь на собачьем поводке?
Я пожимаю плечами.
— Мне он не король. С другой стороны, — я киваю в сторону Криса на сенешальском троне. Чародей с неприкрытым ужасом пялится на меня, неслышно бормоча: «Хэри, не надо!» — Делианн — твой повелитель.
— Да ты шутишь.
— Ага, это в моем духе. Сущий комик. Давай повеселимся. Расскажи всем, как ты пыталась убить
Зловещий рев все усиливается, но навстречу ему накатывается волна яростного, холодного рычания со стороны наших, равно хумансов и нелюдей: Криса все любят. Неголос Кайрендал рассекает волны гнева.
— Он не король. Он гнусный, кровожадный актир — как и ты!
— Ага. Ну и что? Он также младший наследник Короля Сумерек, и ты это знаешь, прах тя возьми. И тогда знала. Понимала, что он последний из Митондионнов, и приказала его убить.
— Он даже не перворожденный, — рычит она. — Он замаскированный хуманс!
— Ты все перепутала, — говорю я. — Человек — это маска.
Делианн оседает на сенешальском троне, будто изнутри его что-то выело, и закрывает лицо руками.
— Хэри, — бормочет он отчаянно и тоскливо, так что слышу только я. — Хэри, как ты можешь со мной так?
— Полночь, Крис, — просто отвечаю я. — Вот и все.
Он поднимает голову, глядя на меня с немым вопросом.
— Пора снимать маски, — объясняю я.
Выпученные глаза полны тошнотворной боли.
— Они никогда меня не примут.
— Кто даст за их мнение хоть крысиный хвост? Ты знаешь, кто ты есть. Веди себя соответственно.
Он закатывает глаза. Я поднимаю голову, чтобы наткнуться на высокомерный взгляд Кайрендал.
— Я знаю, что ты не в себе, Кайра. Знаю, что ты больна и тебе тяжело разобраться в своих мыслях. Вот твой шанс все исправить. Если хочешь помочь, мы будем признательны.
Зрачки ее сверкают, словно рыбья чешуя.
— А что в том для меня?
Я пожимаю плечами.
— Жизнь.
— А больше ты ничего не можешь предложить? — с яростным презрением бросает она.
Райте осторожно косится в мою сторону со дна арены. Я делаю вид, что не замечаю, и оборачиваюсь к Кайрендал:
— Не знаю, какое наказание за попытку цареубийства полагается у твоего племени, но ты сейчас не среди сородичей. Это мой двор. Выбирай, Кайра. Сейчас.
— Мои бойцы готовы за меня умереть, Кейн. А многие ли из этих…
Точней не скажешь.
— Есть способ выяснить, — роняю я бесстрастно.
Она складывает руки на груди.
— Я не блефую, Кейн.
— Да, наслышан. — Мне остается сказать одно лишь слово — короткое, холодное, решительное: — Райте!
Он хлопает в ладоши, будто отряхая пыль в сторону эльфийки. На песок оседают черные маслянистые брызги. Кайрендал пытается заговорить, но может только булькать сдавленно и утробно. Какой-то миг она взирает на меня в полнейшем недоумении, потом разражается хриплым, пронзительным кашлем. Грудь ее вздымается, и эльфийку рвет кровью под ноги огру, который держит ее на весу.
— Урродззы! — ревет великан так, будто сердце его рвется на части. — Ублюддки — что вы здделали зз Кайрой?!
Он падает на колени и баюкает умирающую, словно младенца.
Наши ребята вскакивают со скамей. На арене Райте вполголоса раздает монахам последние распоряжения. Бойцы расходятся под прикрытие ограды, проверяя оружие.
— Ты когда-нибудь, — бросает мне через плечо бывший посол, — что-нибудь делал, что не кончалось насильственной смертью?
— А как же, — отвечаю я. — Много всякого. Но уже не помню, что.
Мерзкая будет свалка, точно скажу. Наверное, я знал, что этим кончится. Надеялся на это.
Может, я и вправду такое чудовище, как говорят.
Но в Зале суда разгорается новый свет — бледней и ровней, чем пламя фонарей на стенах и алые отблески костров за окнами: пронзительный и мягкий лунный свет, изгоняющий всякие тени. Он нарастает, становится сильней, и, когда лучи его касаются каждого из нас, в зале наступает тишина, и все взгляды обращаются к источнику сияния.
Оно исходит от Делианна.
Медлительно, как инвалид, поднимается он с сенешальского трона. Голос его в звонкой тиши так мягок, что сердце мое разрывается.
— Нет. Не надо сражений. Между собою — не надо. Хватит смертей. Больше я не перенесу.
Кажется, будто он стоит у меня за плечом. Подозреваю, каждому в Зале суда кажется, что Делианн стоит у него за плечом. Свет окутывает его мерцающим облаком, холодной эльмовой короной опускается на чело. А потом плещет каждому из нас в лицо и хватает за извилины.
