На бесконечный миг свет захлестывает меня тем, что переживают остальные: болью, и страхом, и жаждой крови, и отчаянием, и упоением боя, и всем прочим, и тот же свет отдает им мои переживания. Мы живем чужими жизнями, мы погружены в океан боли, и свет вытягивает понемногу наши муки, плетет из них клубок страданий, и нянчит его, и мнет, поэтому боль не то чтобы уходит — так не бывает, ничто не в силах утолить ее, — но как бы расплывается, потому что мы разделяем ее между собой, понемногу на каждого, и как бы ни было нам одиноко,
Ладно, вам больно, вам страшно, но это нормально — страдать, и это правильно — бояться, потому что мир вообще местечко жуткое и прескверное.
— Руго, — тихонько произносит Делианн.
Огр поднимает башку.
— Она не обязана умирать, — говорит чародей. — Но лишь одна надежда осталась у нее. Ее следует удерживать от всякого вмешательства в грядущее сражение. Пусть отнесут ее в Донжон, и поместят в камеру, и держат там, покуда не стихнет буря, налетевшая на нас. Исполнишь ли?
Руго отворачивается.
— Моя ззделадь, она жидь? Ты обежжядь?
— Так я сказал.
Великан гнет шею, и по выпученным зенкам катятся слезинки.
— Наверное… больже, чем щазз, она меня не можед ненавидедь.
Делианн оглядывает зал с таким видом, будто пытается найти кого-то, но не может. Через пару секунд кивает сам себе.
— Паркк, — говорит он усталому камнеплету, что стоит в дальних рядах, недалеко от его величества. — Сбереги ее. Останься с ней в Донжоне и ухаживай за ней, когда она придет в себя.
Долгую минуту камнеплет упрямо не сходит с места, будто ждет подвоха, потом пожимает плечами и начинает пробираться к Кайрендал. Магия камнеплетов должна работать даже под землей.
Делианн склоняет голову, словно под тяжестью моего неодобрения.
— Так ли скверно, — тихонько говорит он, — что я не желаю начинать свое правление с казни друга?
— Разве я что-то сказал?
— Нет, — отвечает Делианн. — Но думал очень громко. Чего теперь ты от меня хочешь?
Спутники Кайрендал смотрят на него, не сходя с мест, выжидая. Мне пригодилась бы их помощь, если только Делианн мне ее обеспечит.
— Мог бы начать с того, — предлагаю я, — чтобы объяснить им, что происходит.
— Объяснить? — слабо бормочет он. — Да как объяснишь такое? Столько всего… слишком много. Как смогу я разобраться, что важно, а что несущественно?
— Тебе и не надо знать, — отвечаю я. — Просто реши.
Пушистые брови сходятся на переносице.
— Я… — Он кривится от боли, и это не мучения плоти. — Кажется, понимаю…
— Давай, Крис. Сцена твоя. Пользуйся.
Лицо его лучится страданием, будто призрачным светом. Мой друг опускает голову, зажмурившись от собственного сияния, и начинает говорить.
Он стоял в центре арены. Огни пожаров, чей свет сочился сквозь фонарь в сводчатом потолке, красил всепроникающее сияние его ауры блеклым румянцем. Голос его никогда не отличался силой, а за время болезни и вовсе ослаб, но все слышали его — значение, если не речь.
Слияние затронуло всех собравшихся в комнате.
Паутина черных нитей, сплетавшаяся вокруг Кейна, опутывала комок белого огня в груди его — пламени, которого Делианн мог коснуться, чью силу мог черпать, чтобы настроить свою Оболочку совершенно новым способом. Сияние его резонировало с Оболочками перворожденных, набираясь сил и красок, оно сливалось с Оболочками камнеплетов и от них перетекало в ауры огров и троллей; мерцание великаньих Оболочек заставляло трепетать ауры огриллонов, а те, в свою очередь, приглушали незримый блеск настолько, чтобы он достиг сознания слепых к Силе хумансов.
Он не витийствовал и не метал громов — просто говорил.
— Вот истина, — произнес он, и в Слиянии не было сомнения его словам. Он держался правды и позволил истории самой рассказать себя. — Иные из вас, — говорил он, — полагают, будто оказались здесь потому, что попали в тюрьму за преступную независимость мысли. Вы ошибаетесь. Другие полагают, будто оказались здесь из-за ложного обвинения в измене. И вы ошибаетесь. Третьи считают себя жертвами политического террора, или произвола властей, или банальной неудачи. Кто-то полагает, будто пришел сюда отомстить врагам, или поддержать друзей.
Все вы ошибаетесь.
Вас привел сюда не кейнизм, и не людские предрассудки, не жадность и не жажда власти, и не слепой случай.
Всех нас свела здесь война.
Эта война бушует каждый день во всякой земле; она началась с зарождения самой жизни. Это война, которую лучшие из нас ведут в своих сердцах: война против «плыть по течению», и против «мы или они», и против «стада», против «нашей цели». Против тяжести самой цивилизации.
В этой войне невозможно победить.
И нельзя побеждать.
Но сражаться в ней необходимо.
Вот истина: нам предложен дар.
То, что мы собрались здесь этой ночью, суть дар Т’нналлдион — того, что на языках хумансов зовется Родиной, или Миром. Вот каков великий дар Родины: раз в эпоху неслышная, потаенная война выходит на свет дня. Ее дар — возможность держать ее щит и видеть лицо врага; нанести удар честно.
