Прежде чем Клитемнестра успевает понять, что происходит, его люди вскакивают со своих мест и обнажают мечи. Она без раздумий тянется за своим, но в ее руке пустота: она оставила свой меч в шатре. Леон закрывает ее собой, крепко сжимая в руке короткий кинжал.
– Возвращайтесь в палатку, госпожа, – велит он. Она медленно поворачивается, чтобы сделать, как он сказал.
Но выход закрыт: трое стражников, дремавших снаружи, уже стоят на ногах, преграждая ей путь. Должно быть, они только притворялись спящими. Она обескураженно смотрит на Одиссея. Он глядит на нее в ответ.
– У нас есть два пути, – говорит он на удивление резко, – вы сложите оружие и останетесь здесь…
– Где Ифигения? – спрашивает Клитемнестра.
– …или, боюсь, мне придется оставить вас здесь в беспамятстве.
– Где она? – повторяет Клитемнестра. – Отвечай, или, клянусь, я зарежу тебя на месте.
– У тебя нет ножа, – рассудительно замечает Одиссей.
Леон отправляет свой кинжал в полет. Он вонзается одному из мужей точно в шею, а другой в это время отбрасывает его на стол. Раздается громкий треск ломающегося дерева, и Леон оказывается на полу вместе с обломками. Клитемнестра бросается в сторону и вытаскивает кинжал из шеи раненого. Позади нее стражники, а перед ней – безоружный Одиссей. Справа от нее Леон и его соперник, сцепившись, катаются по земле. Леон задыхается и молотит ногами.
– Отпусти его, – говорит Клитемнестра.
Стражники, что стояли у входа, бросаются вперед, их мечи окружают ее со всех сторон. Она отбивается от них, размахивая кинжалом Леона, но их слишком много. Она чувствует, как одно из лезвий рассекает ей ногу, и спотыкается. Они валят ее на землю, пока она кричит и продолжает размахивать клинком. Чья-то кровь брызжет ей в лицо. Они связывают ей руки и ноги толстой веревкой. Когда они пытаются заткнуть ей рот, она кусает их за руки, и они сами начинают кричать. В конце концов веревка оказывается у нее во рту, узел затянут так сильно, что у нее начинает пульсировать в голове. Леона нигде не видно. Она замечает, как люди Одиссея топчутся в нерешительности, прежде чем покинуть шатер. Она видит лицо Одиссея, когда тот опускается рядом с ней на колени, и ждет, что он заговорит, но Одиссей лишь молча кладет руку ей на колено, словно пытается успокоить собаку, а затем тоже уходит.
Она остается одна.
Веревка врезается в запястья, она почти не ощущает своих рук. Должно быть, ее привязали к креслу, потому что как бы она ни двигалась, она постоянно чувствует спиной что-то твердое. Она пытается собраться с мыслями, пытается не замечать боли, но жара обращает все ее попытки в прах. Из-за кляпа во рту полностью пересохло. Ей нужна вода. Ей нужно что-то острое.
В детстве, когда она не слушалась, Леда запирала ее в комнате без еды и воды. Когда начинало жечь во рту, она убеждала себя, что разум обманывает ее, что телу на самом деле не нужна вода, и так ей удавалось пережить наказание.
Усилием воли она заставляет себя сделать то же самое и сейчас. Сначала нужно подумать, а потом совершать какие-то действия.
Ее ошибкой стала доверчивость. Самая худшая ошибка, какую можно допустить. Она поверила человеку, который искусно использует слабые места людей, оборачивает против них самих. И он ее обманул.
Позади нее что-то шевелится. Слышится сдавленное, болезненное мычание, а затем – хриплое дыхание. Закусив веревку, она поворачивается, и кресло, к которому ее привязали, скребет землю. В противоположном углу шатра лежит Леон. Он едва жив: лицо побагровело, он хватает ртом воздух. Его тоже связали, в рот сунули веревку. Клитемнестра упирается ногами в землю и пытается сдвинуться с места, чтобы подобраться к Леону. На земле валяется кувшин, он упал вместе со столом во время драки, но внутри еще осталось немного воды. А рядом с кувшином – нож. Должно быть, они не заметили его, когда уходили. Клитемнестра видит, что снаружи двигаются какие-то фигуры. Похоже, что к ним приставили лишь двоих стражников.
Где-то вдалеке, на площади, собираются люди. Она слышит крики и молитвы, слышит, как воины скандируют свои призывы к богам. Скорее всего, Калхас совершает то самое жертвоприношение, о котором говорил Одиссей. Но где Ифигения?
