Прошло девять лет с тех пор, как умерла ее дочь. Девять лет с точностью до дня.
Мир изменился, времена года проносились мимо. Распускались цветы, опадали листья, проплывали звезды. Земля темнела и плодоносила, а затем снова выгорала и желтела. Облака появлялись и исчезали, как овцы на лугу. Проходили дожди.
Она наблюдала, как меняется мир вокруг нее, в то время как сердце ее оставалось прежним, истекая ненавистью. Она часто вспоминает слова матери, которые та сказала много лет назад: «Ненависть – дурное семя. Оно пускает корни в сердце и растет, растет, отравляя всё вокруг».
В саду закат, небо оранжевое, словно охваченное огнем. Храм Геры в горящем свете выглядит бледным, колонны похожи на кости. Она проходит мимо деревьев и садится на траву на окраине акрополя, прислушиваясь к оглушительной тишине. Тишина поглощает ее, защищая от окружающего мира.
Она приходит сюда каждый вечер. Когда солнечный свет гаснет, она надевает свое горе, как перевязь, и разрешает себе вспоминать.
Она вспоминает свою дочь, когда та только пришла в этот мир хрупким комочком из плоти и слизи. Ифигения подняла вверх свои крошечные ручки и улыбнулась ей. «
Вспоминает, как Ифигения качала на руках новорожденную Электру. «Почему она такая серьезная, мама?» – спросила она, удивленно выпучив глаза.
Вспоминает, как Эйлин мыла Ифигению и щекотала ей ноги, а та заливалась смехом и закрывала лицо мягкими ручками.
Вспоминает, как ее босые ноги топали по земле, когда она танцевала. Волосы колыхались, как волны, а сережки свисали вдоль шеи до самых плеч. Она была так похожа на Елену, что у Клитемнестры разрывалось сердце.
А потом была Авлида.
Правда в том, что она не помнит всего, что там случилось. Некоторые воспоминания просто ускользнули, как вода с серебряного щита, и теперь она не может вернуть их обратно. Всё, что осталось от тех мрачных моментов, – это вопросы: как она вернулась в Микены? Как рассказала обо всем своим детям?
Но другие моменты намертво запечатлелись в ее сознании, и чем чаще она вспоминает о них, тем больше деталей перед ней предстает; она как будто рассматривает рану при свете лампы и отчетливо видит все края, оттенки, разорванную плоть и нагноение.
Те двое мужчин, что были с Одиссеем в шатре, их яркие доспехи и потная кожа. Они смотрели на нее без жалости, без пощады. Должно быть, они думали о ней просто как об очередной жертве божественного плана.
Лицо Калхаса, когда он руководил жертвоприношением, его черные глаза, лишенные всяких чувств. Еще в Микенах он сказал ей: «Вам предстоит сыграть свою роль в войне, что грядет». О да, она сыграет свою роль. Но смерть ее дочери не имеет к этому отношения.
Вот Диомед тащит к жертвеннику ее дитя. Порядочный человек с козой обошелся бы лучше. А он схватил дочь за ее драгоценные волосы и потащил за собой, как будто она была куклой. Пыль осела на платье Ифигении, – на свадебном наряде, который она так тщательно выбирала. Колени кровоточили, ободранные о шершавый песок.
Одиссей. Она едва не задыхается, когда думает о нем. Каждое слово, которое ему хватило смелости произнести, каждая улыбка – всё оказалось ложью. Каждую ночь в течение многих лет она желала ему смерти, хотя очень хорошо знала, что он не умрет, по крайней мере, не скоро. Таких людей, как он, трудно убить.
Клинок Агамемнона, сверкающий в солнечных лучах. Выражение лица ее мужа – мрачное, почти раздраженное из-за ее вмешательства в церемонию. Это было то же самое выражение, которое появлялось на его лице перед тем, как он калечил кого-то в гимнасии. Она помнит жажду, боль в спине, когда они пинали ее, ощущение песка во рту и в глазах.
За последние годы она много думала. За каждое болезненное воспоминание она дарила себе мысль о мести, словно обжигалась снова и снова, а потом погружала руку в ледяную воду, чтобы унять боль.
Маленькие ручки Ифигении.
Одиссей, связанный в своем шатре, в одиночестве и агонии среди палящего зноя.
Большие глаза Ифигении.
Клинок у горла Диомеда.
Волосы Ифигении пляшут в золотистом свете.
Калхас наконец замолкает, его губы смыкаются навеки.
Ифигения разглаживает свое свадебное платье.
Изуродованное тело мужа.
Какое-то время это было всё, на что она способна, всё, что поддерживало в ней жизнь. Она сосредотачивалась на каждом воспоминании о своей дочери и изобретала способы уничтожить всех, кто был причастен к ее смерти.
И постепенно эти мысли исцелили ее, насколько вообще возможно исцелить такого сломленного человека. Она снова показалась на людях. Она снова начала править. Она притворилась, что справилась со своим горем. Этого требовали старейшины. Если бы она оставалась взаперти слишком долго, они бы заняли ее место. Они бы украли ее власть. Женщина не может позволить себе надолго закрывать глаза. Теперь она разгуливает по дворцу, ее сердце сухо, как пустыня, ее язык пропитан ложью. Никто никогда больше не придет и не заберет то, что она любит.
