– Как куча тряпья, – отвечает она, – которую затолкали под крыльцо гончара. Наверное, она умерла на улице, и кто-то просто спихнул ее с дороги.
– И что ты сделала? – спрашивает Клитемнестра, хотя в глубине души уже знает ответ.
– Я омыла ее, сожгла и закопала прах у дальних ворот.
– И теперь прячешься здесь, – говорит Клитемнестра. – Что тебя тревожит?
– Я никогда прежде не видела смерть, – просто отвечает Электра.
Ее ответ поражает Клитемнестру, точно молния. Перед глазами возникает сидящая на кровати Елена, во времена, когда им было по шестнадцать. «Я ни разу в жизни не убила ни одного существа», – сказала она тогда. И всё же, при всей своей чистоте и невинности она к тому времени повидала немало мертвых мужей, женщин и животных. Трупы лошадей, гниющие у реки; дети илотов, унесенные хворью; воры, сброшенные в Апофеты; юноши, убитые в состязании. Но то было в Спарте. В Микенах двенадцатилетняя Электра живет точно в коконе. У нее еще ни разу не шла кровь. До нее ни разу не дотрагивался мальчик. Ее ни разу никто не ударил. И она никогда не видела смерть.
Словно прочтя ее мысли, Электра спрашивает:
– Ты ведь видела мертвых младенцев, когда тебе было столько же, сколько мне?
Клитемнестра отворачивается. Образ ее мертвого сына в руках Леды пронзает мозг, как раскаленное лезвие. Иногда Электра говорит вещи, которые вызывают в ней жуткую боль, и она гадает: не нарочно ли это? Едва ли в этом есть какой-то злой умысел, но мысль всё равно продолжает копошиться в голове, вселяя тревогу: что, если Электра окажется такой же, как ее отец? Что, если она такая тихоня не потому что робкая, а потому что коварная?
– Я впервые увидела мертвеца в гимнасии, – говорит Клитемнестра. – Это был мальчик, он умер случайно.
Электра устремляет взгляд в никуда.
– Как это было?
Клитемнестра пытается вспомнить. Крови не было, но голова мальчишки была неестественно наклонена вбок, словно бы он заснул в неудобной позе.
– Бескровно.
– Как рыба, когда ее ловят.
В этом еще одна особенность Электры: вместо того, чтобы задавать вопросы, она произносит фразы так, что они звучат как утверждения. Других детей это раздражает.
– Да, но рыба задыхается, когда ее вытаскивают из воды. А тот мальчик не страдал.
Электра обдумывает ее слова.
– Ты не боишься смерти.
– Боюсь, но меньше, чем другие, потому что я к ней привыкла. А ты боишься?
– Да. Только глупцы не боятся смерти.
Клитемнестра улыбается.
– Однажды твой дед сказал что-то похожее.
Электра встает и разглаживает платье.
– Я не хочу сегодня ужинать в зале. Мне грустно, и еще старейшины постоянно нашептывают что-то на ухо отцу, плетут свои сети, как пауки.
Клитемнестра выжидает, видя, как в глазах дочери мелькают тени, пока она пытается придумать, как лучше спросить. Наконец Электра говорит:
– Можно мне сегодня остаться в гинецее и поесть одной?
Клитемнестра поднимается вслед за дочерью.
– Ты не можешь есть одна. Ты сама знаешь. – Электра открывает рот, чтобы что-то сказать, но Клитемнестра продолжает: – Я поговорю с твоим отцом, чтобы мы с тобой могли вместе поужинать в твоей комнате.
Электра молчит, и Клитемнестре кажется, что она вот-вот скажет «не надо». Но вместо этого дочь вдруг улыбается, и ее серьезное лицо озаряется, как водяная гладь, которой коснулся первый солнечный луч.
Позже, поужинав рыбой и чечевицей, они лежат в комнате Электры, на потолке над ними раскинулось летнее небо. Когда Клитемнестра узнала, что беременна Ифигенией, она приказала перекрасить весь гинецей, выскоблить все напоминания о ее доме. Теперь стены там покрывают изображения воительниц и богинь: навершия их копий из драгоценного железа остры, белая кожа сияет, как отполированная слоновая кость, а на потолках в комнатах ее дочерей, точно золотистые слезинки, переливаются маленькие солнца и звезды.
Клитемнестра прикрывает глаза. Перед ней возникает сладостный образ упавшей на колени Киниски, из ран которой сквозь пальцы струится кровь.
Решив, что мать заснула, Электра пододвигается ближе и пристраивает голову у нее на плече, хоть в комнате и стоит духота. Клитемнестра чувствует, как у нее начинает неметь рука, но не шевелится, боясь, что дочь отодвинется. Она притворяется, что спит, пока дыхание дочери не выравнивается. Когда Клитемнестра открывает глаза, дочь крепко спит, слегка приоткрыв рот; она так безмятежна, как не бывает никогда во время бодрствования. Скоро она проснется, и к ней вернутся ее настороженность и прозорливость. Но сейчас, спящая, с полуулыбкой на лице, она кажется счастливой и уязвимой, словно богиня, что случайно прилегла отдохнуть среди смертных.
