– Какая радость, – отвечает Клитемнестра.
Теперь уже смеется Елена. Она заканчивает плести косу, и дочь прислоняет голову к ее груди.
– Знаешь, Леда однажды сказала, что жизнь скоротечна и убога, но иногда нам выпадает удача найти того, кто скрасит наше одиночество.
Клитемнестра не уверена, что за всю жизнь хоть кому-то удалось скрасить одиночество матери, но вслух она этого не произносит. Елена берет ее за руку.
– Неважно, сколько у нас будет мужей. Нам и так уже повезло, ведь мы есть друг у друга.
На мгновение факелы словно начинают светить ярче, и в этот момент для Клитемнестры нет ничего важнее любви сестры.
Перед сном она идет в комнату матери в самой дальней части гинецея. Почти все факелы догорели, поэтому Клитемнестре приходится вести ладонью по стене, чтобы не споткнуться в темноте.
В покоях Леды тепло и пахнет пряным вином. Она видит силуэт матери, лежащей на боку на своей кровати, лицом к единственному в комнате окну.
– Клитемнестра, – произносит Леда, ее голос отчетливо разносится в гробовой тишине. – Зажги факел.
– Хорошо, мама.
Она приносит из коридора последний, уже угасающий факел и по очереди подносит его к остальным. Те начинают разгораться, мерцая и отбрасывая на коровью шкуру на полу длинные тени. Леда садится и всматривается в лицо дочери.
– Ты прекрасна как никогда, – говорит она. – Микены пошли тебе на пользу.
– Я бы так не сказала.
Леда улыбается.
– Подойди, присядь рядом со мной.
Клитемнестра усаживается на овечью шкуру. Вблизи она чувствует исходящее от матери тепло и едва уловимый аромат ее кожи, напоминающий запах земли после дождя.
– Что ты думаешь о девушках, которых твои братья так отчаянно любят?
Клитемнестра ищет в лице матери хоть какой-нибудь намек на правильный ответ, но Леде просто хочется знать ее мнение.
– Они мне понравились.
– Я так и знала. У Фебы крутой нрав. Им просто не повезло. – Она берет с пола выточенный из кварца кубок, отпивает немного вина, а затем устремляет взгляд на дочь. – Я знаю, что ты убила Киниску.
Клитемнестра молчит. Не похоже, что мать разгневана, просто опечалена. Между ними растягивается молчание, а затем вдруг схлопывается.
– Ты всегда была умной девочкой, – говорит Леда. – Умнее всех остальных. Я думала, ты это понимаешь. Твой ум давал тебе силы быть храброй и говорить открыто. – Она вздыхает и откидывает голову на подушку. Золотые листья, вытисненные на изголовье, обрамляют ее голову как венец. – Но ты не научилась принимать поражение и не поняла, что если хочешь добиться чего-то от мужчин, нужно позволить им поверить в то, что всё решают они.
– Если так должна поступать женщина, то я не хочу ею быть.
Леда глубже оседает в постели. На ее руках появились новые морщины, выпирающие вены тянутся точно реки.
– Но ты женщина. У кого еще есть столько же силы духа, как у тебя? С самого своего рождения ты была любимицей отца. Какой царь предпочтет дочь сыновьям?
– Хороший царь.
Леда берет ее руку в ладони, теплые, почти что жаркие.
– Мы возлагали на тебя большие надежды. Отец слишком сильно давил на тебя, стремясь с помощью твоего брака заключить влиятельный союз. И он тебя уничтожил.
Ее слова колют, точно жало.
– Он не уничтожил меня.
– Но ты несчастна. – Леда отставляет кубок, и ее голова падает на плечо. Она устала. – Мне нужно поспать, – говорит она, пока ее глаза медленно закрываются. Почти сразу же ее дыхание становится громче, а рука безвольно падает.
Клитемнестра еще долго сидит на кровати матери. Леда права. Всё детство она стремилась быть безупречной, одерживать верх во всех состязаниях, одновременно исправляя всё, что было не в порядке. Она делала так, потому что родители приучили ее так поступать. Но той девочки – необузданной и отважной, всегда испытывающей собственную храбрость и оберегающей своих любимых, – давно уже нет.
Как Леда может этого не видеть?
Коридоры смердят воспоминаниями.
Кому-то другому пришлось бы постараться, чтобы уловить запах, погребенный под ароматами масел из купальни и пряных трав из трапезной. Но только не Клитемнестре. Она хочет уйти в свои покои, зарыться лицом в овечьи шкуры и исчезнуть, но мертвые где-то здесь, отчаянно жаждут воззвать к ней.
Стены на ощупь холодные, безжизненные. Старинные темные камни хранят в себе кровь ее Тантала, его последние слова и вздохи. Последние крики и слезы ее сына. Его убили на руках у илотки – Марпесса, так ее звали. Он должен был быть на руках матери.
Ей полагается оплакивать мужа и сына в царской гробнице, где их прах покоится в золоченых урнах. Но там ее ждут лишь тишина и холод, ничего больше.
Воспоминания о них – здесь; в эти стены просочилась их боль – в каждую трещинку, во все угольки факелов.
Тантал и ее сын умерли здесь и останутся замурованы здесь, пока жизнь в Спарте беспощадно и безразлично продолжается без них.
– Ты простила его, перед тем как он умер? – спрашивает Клитемнестра. Она целую ночь скиталась по коридорам, внутри всё горело, воспоминания вонзали в нее свои когти, и теперь она снова в комнате матери, готовая выплакать свое горе.
– Кого? – спрашивает Леда и глядит, как в тумане.
– Отца.
